За всё это время мы очень хорошо придружились с ребятами и даже, как ни странно, с Олесем. Он приходил к нам в гости каждый вечер, сопровождал нас в походах за водичкой, по-мужски таская наше полное ведёрко. И вряд ли из чистого альтруизма помогал он своим клятым врагам. Эх, что ни говори, когда дело молодое и на дворе весна – какая уж тут политика... Да, главное, и нашу фифу было не узнать. Попритихла, ни с того, ни с сего стала смущаться и при всём при этом чертовски похорошела. Короче, пропала Инга со всеми потрохами…
На выходные после субботника мы решили собраться все вместе, пойти в лес, нажарить шашлыков, испечь картошечки и попеть душевно песни под гитару. Или погорланить от души – это уж как масть ляжет.
Гитару принёс из дома Олесь. Мы славно посидели. Хоть в магазинах и было-то продуктов – шаром покати (результат деятельной перестройки после ускорения и под душевную песню генсека о гласности, основным припевом которой звучали слова: «затянем потуже пояса»), но у ребят не было проблем ни с мясом, ни с выпивкой. И это несмотря на то, что по всей стране в разных регионах по продовольственным талонам начали выдаваться основные продукты питания (типа сахар, колбаса), табачные изделия и даже промышленные товары (типа мыло), а талоны на крепкие алкогольные напитки вообще ввели повсеместно с началом правления Горбачёва. Но парни занимались фарцовкой – перепродавали польскую косметику, заграничные шмотки (благо, граница была в девяноста километрах), деньги у них водились, и они могли доставать по блату или, опять же, у продовольственных перекупщиков любые продукты и напитки.
Мы нажарили шашлыков, выпили под это дело - за наше знакомство, потом за что-то там ещё, - и устроились вокруг костра, чтобы попеть. Сначала послушали Олеся. Он пел своим дивным чистым и сильным голосом украинские песни под гитару:
- Гей, гей, гей, сокОлы
Обмынайте горы, лисы, долы.
Дзвин, дзвин, дзвин-дзвоночку,
Степовый жаль вороночку…
И ещё:
- Ой, чий то кинь стойить,
Що сыва грывонька.
Сподобилась мене,
Сподобилась мне
Тая дивчинонька…
Пел и «Червону руту» (причём, эту песню Инга ему подпевала – она отличалась хорошими вокальными данными и приличным слухом), и «Черемшину», и «Водограй». Всё про любовь… Пел и тянулся сердцем к Инге. Он пел только для неё, и мы все понимали это и чувствовали себя лишними. Ну, не то чтобы совсем лишними, а какими-то зрителями по-настоящему красивой и напряжённо-эмоциональной постановки, предназначенной только для одного человека. Она была вип-персоной, а мы самыми обычными, то заинтересованными, то скучающими, зрителями.
Но потихоньку все захмелели, и проснулась жажда творчества. Тем более что приятели достали для меня где-то барабанные палочки, какое-то железо и пару барабанов. Эх, об ударной установке здесь и мечтать было нечего, но ведь и лес – это не сцена, лес предполагает сплошные импровизации. Самир добыл где-то ещё одну гитару, он тоже вполне прилично бренчал. И мы начали отрываться по полной программе. Стали горланить: «Но если есть в кармане пачка сигарет…» Виктора Цоя, «Мусорный ветер, дым из трубы, плач природы, смех сатаны» группы «Крематорий», ещё какие-то рок-хиты.
В конце, как всегда, перешли на пародийно-трепетную волну, не забыв и про парня с Тверского бульвара из сто седьмой квартиры, и про ту, которая так и не вошла в распахнутые двери под звон колоколов… Под эти песни было шикарно пародировать, стебаться и ржать до коликов в животе.
***
Сегодня был какой-то особенно трепетный день нашей практики: мы шли в святая святых библиотеки – в отдел древней книги, который находится не в основном здании, а совершенно в другой части Львова, в доме стиля модерн начала двадцатого века с украинской символикой. У каждой профессии есть свои тонкости и секреты, которые неизвестны непосвящённым, свои реликвии. Для настоящих библиотекарей и книговедов высшим ритуалом посвящения можно назвать прикосновение к старинной рукописной или первопечатной книге. Таких документов в мире не так уж много, и все они на особом счету. А во Львове целый отдел редких книг! Мы благоговейно взирали на первые печатные книги Ивана Фёдорова, на старинные рукописные фолианты из пергамента – телячьей кожи (в основном они были национализированы из церковных библиотек). Были такие большие по размеру и тяжёлые книги, что один человек с трудом их поднимал. Мало того, что эти книги внутри были настоящим произведением искусства, они и снаружи представляли собой целое сокровище – обтянутые бархатом, с узорами из драгоценных и полудрагоценных камней, с золотыми застёжками – просто дух захватывало.