- Москаляки клятые, - опять заводит свою шарманку Олесь. – Такого человека сгубили!
- Но ведь нет доказательств, что его убили, только предположения! – опять вступает в перепалку Инга.
- Да и так понятно, что это дело рук кэгэбэшников. Поперёк горла он им стал, потому что писал песни на украинском языке, обрабатывал старинный украинский фольклор, придавал ему современное звучание.
- И что в этом такого?
- Да всё национальное Советы убивают, как ты этого не понимаешь! – горячится Олесь. – Всё хотят задушить – чтобы мы не помнили родной язык, родную культуру, забыли своих предков. Говорить разрешается только на русском. И хоть официально вроде не запрещают, но только попробуй спой по телеку что-нибудь на украинском или заикнись об украинской истории – сразу или в психушку или просто глотку навсегда заткнут. Как будто не было ничего до Союза. А нам наплевать на вашу революцию, понятно? Не было у нас никаких октябрьских революций, а только оккупация перед войной.
- Блин, опять разошёлся, - расстраиваюсь я. – Пойдёмте лучше в кафешку сходим. Поехали в центр.
В любом городе, где мы бываем, мы обязательно пробуем мороженое. Здесь тоже продегустировали в «Кафе-мороженом». Переглянулись с Риткой и Ингой и покачали головами: нет, это не то. Даже в Киеве было не то. Торты там вкуснющие («Киевский» и «Прага»), пирожные «картошка» обалденные, конфеты «Вечерний Киев» - объедение. А вот мороженое не то. Нигде мы не встретили мороженое не то что вкуснее, а хотя бы отчасти такое же вкусное, как харьковская «Белочка» в одноименном кафе в парке Шевченко. Это фирменное мороженное для нас - самый настоящий эталон, по которому мы определяем качество мороженого в других городах Союза. Львовское сильно ему уступает.
После кафе Олесь предлагает погулять по Русской улице в историческом центре (её называют то Русской, то Русинской). Наш горячий национал-патриот знает много об истории Львова, рассказывает увлекательно, как заправский гид, и когда он не выступает с националистическими речами, с ним по-настоящему интересно.
- А знаете что у меня есть в коллекции? От предков достался бесценный раритет – русский грошик, - хвастается Олесь.
- Смешно звучит, - говорит Ритка, - грошик ассоциируется обычно с украинской монетой.
- Да я же вам говорил, что когда в четырнадцатом веке Галицию захватили поляки, здесь разрешили автономию – Королевство Русское. Но, правда, эта автономия и полвека не продержалась.
- А у меня другая ассоциация, - говорю я, - у меня в школе был друг Лёва Грошик.
И мне становится грустно. Хочется побыть одной. Под каким-то предлогом я отрываюсь от тёплой компании и еду в Стрийский парк - побродить среди старинных платанов, отдохнуть душой, любуясь на прекрасных белых лебедей в пруду и пытаясь заглушить сердечную боль. Дух Ангела Боли грустно сопровождает меня, сочувственно обнимая белоснежными крыльями.
Вспомнив Лёвика, я, конечно же, затосковала по Мишке. Что бы кто ни говорил, а первая любовь – она самая сильная. А часто и единственная. К тому же у меня она ещё и печальная, потому что безответная. Но затосковала я не от этого, со своим безответным чувством я давно смирилась. Несколько лет назад произошло трагическое событие.
После школы наша популярная в узком кругу музыкальная группа разлетелась по Союзу с целью приобретения высшего образования, а также с множеством сопутствующих целей. Джим-Славон поступил в Плехановку (кто бы сомневался, взятка – она и в Африке взятка).
Прелестница Елена решила покорять Ленинград и поступила (тоже не без помощи маминых стараний) в университет на лингвистический. Почему в Ленинград? Да очень просто – там Финляндия под боком, желанная заграница. Любыми путями выйти замуж за финна, а потом уехать подальше – в Штаты, например. Вот такой незамысловатый план. Бедной Ленкиной маме пришлось вкалывать на двух работах, чтобы оплачивать репетиторов по английскому для родной дочери, которую она воспитывала одна.
Родители Грошика, успешные врачи (мама – гинеколог, папа – стоматолог), толкали единственного сынулю продолжать династию в Курский мединститут, но тот упёрся ногами и руками. Он хотел в консерваторию. В результате год потерял, но настоял на своём – поступил-таки в Воронежский институт искусств.
С Мишкой было грустнее всего. Он всю свою сознательную жизнь просто-таки бредил небом – моделировал самолётики, прыгал с парашютом и мечтал стать лётчиком-истребителем. Но накануне поступления попал с родителями в автомобильную аварию. Слава Богу, все несильно пострадали, но какую-то травму Мишка всё-таки получил. И когда он сдавал медкомиссию в Харьковском лётном училище, что в Рогани (чего и я в Харьков поехала поступать!), то по состоянию здоровья он не прошёл. Порекомендовали ему на следующий год приезжать. В авиационный институт экзамены он провалил, устроился куда-то на работу на завод, а весной его загребли в армию. И оказался мой любимый Мишка в Афгане.