— Где ты была? — спрашивает он, когда я прихожу.
— Работала, — я говорю это, потому что приехала с той стороны. Но я не могу сосредоточиться. Я не уверена, что именно случилось. Хотя, здесь я чувствую себя хорошо. Снаружи так красиво.
Это редкий момент весны, когда и почки на деревьях и цветы на земле красные. Воздух прохладный и в то же время теплый. Дедушка смотрит на меня ясным и решительным взглядом.
— Ты помнишь, что я сказал тебе однажды о зеленой таблетке? — спрашивает он.
— Да. Ты сказал, что я достаточно сильная, чтобы обходиться без нее.
— Зеленый сквер, зеленая таблетка, — говорит он, цитируя себя. — Зеленые глаза зеленой девочки.
— Я навсегда запомню тот день.
— Но этот день тебе вспомнить нелегко, — взгляд дедушки наполнен пониманием и сочувствием.
— Да, но почему?
Дедушка не отвечает, во всяком случае, прямо. — Была отличная фраза для по-настоящему незабываемого дня, — говорит он вместо этого. — Красный день календаря. Помнишь?
— Не уверена, — я сжимаю голову руками. В мыслях туман и полный разброд. Лицо дедушки выражает грусть и одновременно решительность. Во мне тоже начинает крепнуть решительность.
Я поворачиваюсь к красным почкам и цветам. — Или, — меня словно молнией пронзает мысль, — можно назвать это Днем красного сада.
— Да, — кивает дедушка. — День красного сада. День памяти.
Он наклоняется ближе. — Тебе будет сложно вспомнить. Даже память об этих минутах потускнеет со временем. Но ты сильная. Я знаю, ты вспомнишь все.
***
И я вспоминаю. Благодаря дедушке. Он крепко привязал день красного сада, подобно флагу, к моей памяти, так же, как мы с Каем привязывали полоски красной ткани, чтобы отметить препятствия на Холме.
Дедушка не мог вернуть мне все воспоминания, потому что я так и не рассказала ему, что я сделала, но он смог вернуть мне некоторую часть, помог узнать, что я потеряла. Дал подсказку. День красного сада. Я могу выстроить оставшиеся воспоминания по камешкам, которые приведут меня на другую от забвения сторону, помогут отыскать воспоминания на другом берегу реки памяти.
Дедушка верил в меня, и он предполагал, что я могу восстать. Я так и делала, сначала в мелочах, несмотря на то, что верила в Общество. Я думаю о том, как сделала игру для Брэма на его скрайбе, когда мы были маленькими. Как я рассердилась, когда проглотила тот кусочек пирога на банкете. Как Ксандер и я не рассказали чиновникам о том, что он потерял в бассейне свой контейнер с таблетками. Как мы нарушили правила из-за Эм, когда дали ей зеленую таблетку.
После того, что я узнала, я думаю, что ко мне в тот раз обратились повстанцы. Они угрожали дедушке, и я выполнила их просьбу. Я добавила людей в базу данных Обручения. Тогда я не знала, кем были эти люди. Я и предположить не могла, что они были Отклоненными.
И Восстание, и Общество использовали меня, потому что знали, что я все забуду.
Общество знало, что я забуду, что сортировала данные для банкета Обручения, и Восстание знало, что я не смогу предать их, если не вспомню, что я сделала. Лоцман даже упомянул об этом, когда вез нас в Эндстоун. — Ты помогала нам раньше, — сказал он, — хотя и не помнишь этого.
Но сейчас я вспоминаю.
Почему повстанцы заставили меня добавить Отклоненных в базу данных? Надеялись ли они, что это сработает как Реклассификация? Или они просто пытались подорвать власть Общества?
И почему Общество использовало меня и других сортировщиков в тот день? Неужели сортировщики из Центра уже тогда начали заболевать чумой?
Следом по цепочке всплывает другое воспоминание.
Я обручала и в другое время, в Центре.
Вот что случилось в тот день, когда я нашла записку в рукаве, где написала одно слово — помни.
У Общества начались проблемы из-за чумы. Они не могли понять, что делать с людьми, впадавшими в кому. Как долго Общество использовало людей, чтобы сортировать для банкетов, и давало нам красные таблетки, чтобы мы забыли поспешность, неорганизованность их действий?
Моя чиновница не знала, кто внес Кая в базу данных для Обручения.
Но мне это хорошо известно. В конце концов, я могу сортировать данные и анализировать их.
Это была я.
Я внесла его, не догадываясь об этом. А потом кто-то — я сама или кто-то другой в зале — соединил его, и Ксандера, в пару со мной.