Почему мы смотрим?
Потому что они показывают лица. Камера задерживается на каждом человеке достаточно долго, чтобы мы либо узнали его, либо вздохнули от облегчения, затем она движется дальше, заставляя нас дрожать от страха. А потом всплывает еще одно воспоминание: пробирки в Каверне ущелья, куда привел нас Хантер.
Вот этим они занимаются? Они нашли новый способ сохранить нас?
Но теперь я вижу, что люди на экране живы, хотя и очень тихи и неподвижны. Их глаза открытые и невидящие, но грудные клетки поднимаются и опускаются. А кожа их кажется странного тускло-голубого цвета.
Это не смерть, но, по-моему, почти так же плохо. Они здесь и не здесь одновременно. С нами и не с нами. Достаточно близко, чтобы видеть их, но вне досягаемости.
Каждый человек привязан к пакету с прозрачной трубкой, подсоединенной к руке.
Эти трубки опутывают все вены пациентов? Или настоящих вен уже нет, и их кругом пронизывает пластик? Это новый план Общества? Сначала они забирают наши воспоминания, затем осушают наши вены, пока от нас не остается только хрупкая кожа и замученные глаза, пустая оболочка вместо тех людей, которыми мы были раньше?
Я вспоминаю осиное гнездо Инди, которое она бережно носила через все ущелья: тончайшие завитки, содержащие в себе жужжащие, жалящие создания с их недолгой, но оживленной жизнью.
Помимо воли, мой взгляд притягивается к пустым невидящим глазам на лицах пациентов. Не похоже, чтобы этим людям было больно. Не похоже, что они вообще чувствуют что-либо.
Угол съемки перемещается, и теперь кажется, что мы наблюдаем за происходящим, забравшись на стены или какие-то другие части домов. Мы смотрим с другого угла, но все еще видим больных.
Мужчина, женщина, ребенок, ребенок, женщина, мужчина, мужчина, ребенок.
Еще, еще и еще.
Как долго порты показывают эти кадры? Всю ночь? Когда это началось?
Они показывают лицо мужчины с каштановыми волосами.
Я знаю его, в шоке признаю я. Я сортировала с ним здесь, в Центре. Все эти больные из Центра?
Картинки продолжают сменять друг друга, безжалостные, изображая людей, которые не в состоянии закрыть глаза. Но свои глаза я могу закрыть. И закрываю. Больше не хочу ничего видеть. Я порываюсь убежать и слепо разворачиваюсь к двери.
Но затем слышу мужской голос, глубокий, мелодичный и чистый.
— Общество больно, — говорит он, — и у нас есть лекарство.
Я медленно оборачиваюсь. Но лица говорящего не вижу; один лишь звук.
Порты показывают только неподвижно лежащих людей.
— Это Восстание, — говорит он. — Я Лоцман.
В крошечной прихожей слова эхом отскакивают от стен, возвращаясь ко мне от каждого угла, от каждой поверхности в комнате.
Лоцман.
Лоцман.
Лоцман.
В течение многих месяцев я мечтала услышать голос Лоцмана.
Я представляла, что буду чувствовать страх, удивление, радость, волнение, опасение. Но не думала, что будет это.
Разочарование.
Настолько глубокое, сравнимое с разбитым сердцем. Я протираю глаза тыльной стороной ладони.
До этого момента я не осознавала, что ожидала узнать голос Лоцмана. Думала ли я, что он будет звучать как голос дедушки? Думала ли, что дедушка, каким-то образом, стал Лоцманом?
— Мы называем эту болезнь чумой, — поясняет Лоцман. — Общество создало ее и пустило в водоемы на территории Врага.
Слова Лоцмана сыпятся в тишину, как тщательно отобранные семена или луковицы, падающие в истощенную почву.
Восстание сотворило эту почву, думаю я, и теперь питает ее. В этот момент они и пришли к власти.
Картинка меняется; теперь мы поднимаемся за кем-то по ступенькам Сити-Холла. Изображение очень четкое, несмотря на ночь, и, хотя здание не подсвечивается специальными огнями, вид мраморных ступенек и парадных дверей напоминает мне о банкете Обручения. Еще и года не прошло, как я поднималась по такой же лестнице в Ории. Что сейчас скрывают двери мэрий в остальных городах Общества?
Камера перемещается внутрь.
— Враг истреблен, — говорит Лоцман. — Но чума, предназначавшаяся ему, продолжает жить среди нас. Посмотрите, что творится в столице Общества, в самом Центре, куда чума проникла прежде всего. Общество больше не могло удерживать болезнь в медицинских центрах. Им пришлось заполнить больными другие правительственные здания и квартиры.
Мэрия забита до отказа, здесь еще больше пациентов.