На мгновение я забываю, что ищу нечто определенное — любимое воспоминание дедушки обо мне: но меня отвлекают картинки его личной жизни.
Вот дедушка ребенком стоит рядом со своими родителями. Вот чуть постарше, в гражданской одежде, а вот он рядом с девушкой, обнимает ее одной рукой. Это моя бабушка. Дедушка появляется, держа на руках ребенка, моего отца, с бабушкой, смеющейся возле них, а затем картинка сменяется.
На экране появляемся я и Брэм вместе с дедушкой.
И все исчезает.
Экран замирает на картинке с дедушкой в конце его жизни, его красивое лицо и темные глаза, полные веселья и достоинства, взирают на меня.
— По традиции, Сэмюэль Рейес составил список любимых воспоминаний о каждом из живых членов своей семьи, — рассказывает историк. — О своей невестке Молли он выбрал день, когда они впервые встретились.
Отец тоже вспоминал этот день. Еще в нашем городке он рассказывал, как вместе с родителями встречал мою маму с поезда. Отец сказал, что они все влюбились в маму с первого взгляда; и что он никогда не встречал никого, столь же сердечного и полного жизни.
— Любимым воспоминанием о сыне, Абране, был день, когда они впервые по-настоящему поссорились.
За этим воспоминанием должна стоять какая-то история. Надо бы расспросить отца, когда снова увижу его. Он вообще редко спорит с кем-то. Я чувствую легкий укол боли. Почему папа ничего не передал мне? Он по любому должен был одобрить отправку микрокарты. Мама ничего не стала бы делать за его спиной.
— Его любимым воспоминанием о внуке, Брэме, было первое сказанное им слово, — продолжает историк. — Этим словом было «еще».
Теперь моя очередь, я склоняюсь ближе, так же, как в детстве, когда дедушка рассказывал мне что-то интересное.
— Любимым воспоминанием о внучке, Кассии, — говорит историк, — был день красного сада.
Брэм оказался прав. Он правильно расслышал историка. Не дни, а день. Мог ли историк допустить ошибку? Как бы мне хотелось, чтобы они позволили дедушке говорить самому. Как я мечтаю услышать его голос, произносящий эти слова. Но Общество жило по своим правилам.
Они не сказали ничего нового, кроме того, что дедушка меня любил, — ни мельчайшей детали, о которой бы я не знала. И день красного сада мог быть любым из дней года. Красные листья осенью, красные цветы летом, красные почки весной, и даже, когда мы временами прогуливались в зимние дни, наши носы и щеки краснели на морозе, а на западе багровело солнце. Дни красного сада. Их было так много.
И я благодарна за все из них.
— Так что же случилось в день красного сада? — спрашивает Лоцман, и я поднимаю глаза. Я на мгновение забыла, что он все слышал.
— Я не знаю, — отвечаю я. — Не помню.
— А что написано на бумаге? — спрашивает Ксандер.
— Я еще не расшифровала.
— Я могу сэкономить тебе время, — говорит Лоцман. — Там написано: «Кассия, я хочу, чтобы ты знала, я горжусь тобой за то, что ты делаешь, и за то, что ты оказалась более храброй, чем я». Это написал твой отец.
Значит, отец все-таки отправил мне послание. И Брэм зашифровал его, а мама завернула в конверт.
Я снова гляжу на шифр Брэма, чтобы удостовериться, что Лоцман ничего не перепутал, но тут он прерывает меня.
— Эту посылку доставили в последний момент, — говорит он. — Выяснилось, что торговец, отвечающий за отправку, слег с болезнью. А когда послание попало в наши руки, мы обнаружили внутри любопытную микрокарту и письмо.
— Кто передал его вам? — спрашиваю я.
— У меня есть специальные люди, они отслеживают все, что может оказаться для меня полезным. Один из таких людей — глава архивистов из Центра.
И снова она предала меня. — Торговые сделки должны держаться в секрете, — говорю я.
— В условиях военного времени правила меняются, — отвечает Лоцман.
— Но у нас нет войны, — возражаю я.
— Мы уже проигрываем одну войну, — говорит Лоцман, — против мутации. У нас нет лекарства.
Я гляжу на Кая, у которого нет метки на теле, здоровье которого под угрозой, и понимаю всю правдивость слов Лоцмана. Мы не имеем права проиграть.
— Либо вы помогаете нам найти лекарство, — повторяет Лоцман, — либо препятствуете нашим усилиям.
— Мы хотим помочь вам, — говорит Ксандер. — Именно поэтому вы везете нас в горы, не так ли?
— Да, я везу вас в горы. Но что делать с вами по прибытии туда, я еще не решил.
Кай смеется. — Если вы тратите драгоценное время, решая, что делать с нами тремя, когда неизлечимый вирус атакует провинции, вы либо глупец, либо совсем отчаянный человек.