— Ну, коли так, дядя Петрикэ, подадим им знак, чтоб не убивали они нас ни за что ни про что! — радостно воскликнул Илие.
Он стянул с себя разорванную, окровавленную рубаху, привязал наподобие белого флага к дулу винтовки, которой так гордился, и поднял вверх, чтобы флаг увидели находившиеся еще далеко солдаты. Винтовка была тяжела для его простреленного плеча, и дуло с рубахой качалось, как на ветру.
Они постояли так некоторое время. Вокруг — могильная тишина и никакого движения, будто село вымерло. Дверь корчмы была заперта. Петре что-то бормотал сквозь зубы, точно ожидая чуда. С нижней части улицы, со стороны барской усадьбы, послышался ворчливый, как всегда, голос бабки Иоаны:
— Птички мои, птички, птички, цып-цып-цып…
— Бабке Иоане хоть бы что, и теперь со своими курами возится, слышишь, дядя Петрикэ? — спросил Илие, радуясь человеческому голосу в этой грозной тишине.
— Нет у нее других забот, — хмуро буркнул Петре.
Шли минуты, голос бабки, как молоточек, стучал в висках, и наконец стали ясно видны солдаты вместе с майором, ехавшим верхом на коне в центре. Петре смотрел на них недоверчиво, казалось, он отсчитывает каждый их шаг. Вдруг труба вновь заревела, продолжительно, будто предвещая что-то, и сразу же Петре услышал отрывистые слова команды:
— Стой!.. На прицел!.. Огонь!..
Илие принялся сильнее размахивать белым флагом, боясь, что солдаты могут его не заметить. Залп грохнул оглушительнее прежних. Окровавленная рубаха и винтовка рухнули наземь, как флаг, поверженный к ногам победителей. Илие согнулся пополам, успев только охнуть.
Две пули вонзились и в Петре, но он их не почувствовал.
«Выходит, мало им даже нашего мира! — подумал он, негодуя на солдат, расстрелявших поднятый ими навстречу знак мира. — Ну, коли так…»
Отряд опять двинулся вперед. Будто опомнившись, Петре вскинул винтовку и мстительно нажал на курок. Винтовка глухо выстрелила. В следующее мгновение снова прозвучала команда:
— На прицел!.. Огонь!..
Залп грохнул еще до того, как прозвучало последнее слово. Петре все еще продолжал вызывающе стоять с разряженной винтовкой в руках:
— Будьте вы прокляты, мать вашу!..
Он упал сперва на колени. На белой рубахе выступила кровь.
— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!.. — яростно ревел голос майора.
Выстрелы гремели непрерывно, будто сама по себе пришла в движение какая-то трещотка. Петре почувствовал, как голова его тяжелеет, наливается свинцом. Уронил ее на грудь, не в силах больше сохранять равновесие, и рухнул, простонав в последнем яростном усилии:
— В бога… солнце… земля…
Чуть дальше бабка Иоана ковыляла посреди улицы, призывая все настойчивее и нетерпеливее, по мере того как пальба приближалась:
— Птички мои, птички, цып-цып…
Куры беззаботно клевали в канаве по ту сторону улицы. Опасаясь, как бы их не убили, бабка не переставала звать их, лишь изредка неприязненно поглядывая в сторону корчмы, откуда гремели выстрелы:
— Птички мои, птички… Черт бы вас побрал с вашей пальбой!.. Птички, птички, цып-цып-цып!..
Вдруг она резко повернулась на месте, гневно бормоча:
— Да будь оно все… — и тут же, судорожно корчась, рухнула на землю, беззвучно шевеля губами.
Коляска с префектом и главным прокурором в сопровождении батальонного трубача, которого майор направил с приказом к основным силам, остановилась на площадке перед корчмой, окруженная солдатами с примкнутыми к винтовкам штыками.
— Господин майор, прошу вас, я полагал, что… — бормотал Балоляну, страшно перепуганный валяющимися на дороге убитыми и ранеными.
Майор Тэнэсеску подскакал к коляске с рукой у козырька и победоносно выпалил:
— Господин префект, имею честь доложить, что в селе Амара восстановлены покой и порядок!
Балоляну увидел в нескольких шагах голый до пояса труп Илие Кырлана и изрешеченное пулями тело Петре, а между ними белую рубаху, распростертую, словно поверженное знамя. Отворачивая голову, он в ужасе пробормотал:
— Да, да… покой и порядок… Превосходно, господин майор!.. Благодарю вас!
Глава XII
Закат
До полудня Григоре Юга сдерживал нетерпение и не пытался ехать дальше. Он выслушал все рассказы о событиях в Амаре, о гибели отца и Надины внешне до того спокойно, не проронив ни слезинки, что Титу Херделя не уставал удивляться огромной силе духа своего друга.