Его речь лилась как по маслу. Казалось, он уже давно ее подготовил, но только ждал подходящего момента, чтобы произнести. Правда, он ни словом не обмолвился о том, как он думает оставаться любимым и уважаемым доктором вальденбергских жителей, если не хочет поддерживать с ними связь. Его кабинет, где он вел приемы, был слишком мал, чтобы вместить всех тех, кто захотел бы с ним в этот день встретиться. Случайных встреч на улице, когда обычно обмениваются лишь парой слов, теперь было недостаточно. Настал день, когда надо было уже не рассуждать, а решать. А что, врач тоже должен придерживаться определенных политических взглядов? Нет, он против этого. А если — да, то только в том случае, когда он почувствует внутреннюю потребность в этом. Сейчас он просто восхищается человеком, которому однажды помог, но который, может, и без него сумел бы выдержать все эти испытания. На большее он не может решиться…
Георг Хайнике подошел к окну. Его силуэт резко выделялся при свете наступающего дня. Гнетущая тишина наступила в комнате Хайнике. Хайнике повернулся и долгим взглядом посмотрел на доктора Феллера. Он впервые видел его совсем другим.
— Значит, по-вашему, — сказал Хайнике, — пусть остается все так, как есть? На фронте уже не стреляют, так как война закончилась и наступил мир. А мы здесь все так же должны гнуть спины, как гнули двенадцать лет. Молчи, терпи произвол и тем самым порождай новое беззаконие! Это по-вашему, доктор Феллер? Виновных — оправдать? Вы требуете, доктор, невозможного!
— Как врач… — тихо ответил Феллер и тут же осекся, потупив взгляд. Он чувствовал, что Хайнике прав, а его рассуждения нелепы.
— Как врач, — продолжил за него Хайнике, — вы должны не только сращивать кости и латать кожу!
— Вы что, будете маршировать?
— Да.
— С оружием?
— Возможно.
— От кого это зависит?
— От фашистов.
Феллер потер ладонью висок. На улице уже совсем рассвело, хотя солнце еще не показывалось. В комнате стоял полумрак, и трудно было предугадать, что через несколько часов эта комната станет главным штабом восстания.
— Я мог бы предложить вам свои услуги, — с трудом выговорил доктор Феллер. — Я могу передать ваши требования в ратушу. Мне, я полагаю, нет необходимости убеждать вас в том, что вы можете мне доверять. И поверьте, я не хочу преступника превращать в невинного ангела. Вам известно, что меня в городе уважают. Я всегда был лояльным.
Опять наступило молчание. Они долго смотрели друг на друга, будто только что впервые встретились и каждый хотел как можно лучше изучить другого.
— Я понимаю, — разочарованно произнес доктор Феллер. — Вам мешает ваше прежнее недоверие к людям, у которых чистые, ухоженные руки, которые вместо пива предпочитали пить вино и имели свой дом, к людям, отцы которых были не дровосеками, а чиновниками. Что ж, тогда прощайте!
— Постойте, доктор! Вы же не знаете, куда вам идти. Оставайтесь, здесь-то уж, по крайней мере, вы будете знать, где вы.
Феллер присел, высунулся в окно. Теперь и он отвечал за то, что должно было произойти. Водоворот событий захлестнул и его. Напрасными оказались его старания развязать узел, которым он был связан со своим пациентом. А ведь этот узел он же сам и завязал из любви и уважения к Георгу Хайнике, с которым хотели расправиться эти бестии. Они так чертовски его искалечили и даже не стали держать в тюрьме, а отпустили домой, поставив против его фамилии крестик. По их соизмерениям смерть должна была поджидать его у порога дома. Однако доктор Феллер оставил с носом этих бестий. Он добился того, что смерть покинула свой сторожевой пост у квартиры Хайнике. День за днем боролся доктор за жизнь Георга Хайнике. И связал себя с Хайнике крепкой цепью. Разбить эту цепь сейчас было уже нельзя, да он и не хотел этого.
В комнату вошел Раубольд. Вошел с шумом и вел себя, как ребенок, которому посчастливилось в игре.