Тридцать третий год он пережил без тревог. Национал-социалисты явились к нему и сказали: «Доктор Рюссель, нашему движению нужны умные головы. Помогите нам своей головой!» И доктор Рюссель не стал раздумывать. Предложение нацистов было заманчивым, и он его принял. Тем более что игра в демократию надоела ему до тошноты. Чего стоили одни только опасения, а вдруг вальденбергские жители не выберут его вновь бургомистром города! В апреле тридцать третьего он подчистил зал в городском парламенте. Он произнес тогда свою самую лучшую речь. «Красные, прочь! Проснись, Вальденберг!» — потребовал он тогда, пообещав в то же время превратить город в цветущий сад. Как попугай, он повторял крикливые выражения из речей, произносимых во Дворце спорта. Некоторые над ним посмеивались, другие восхищались.
В тридцать третьем он начал строительство поселка на южных склонах гор. Дома с красными черепичными крышами быстро росли, обогреваемые солнцем. Эти дома приобретали в кредит, закладывали возле них сады, разбивали цветники, красили зеленой краской садовые изгороди. Поселок рос и хорошел, а вместе с ним рос и авторитет Рюсселя. Его именем назвали одну из улиц. Ему предложили работать в министерстве, но он отказался. Его вполне удовлетворяла и та высота, на которую он поднялся. С нее хорошо было видно все вокруг и даже каждое препятствие, которое могло оказаться на его пути.
Однако чем очевиднее становился конец войны (а он уже давно знал, что победы не видать!), тем все больше он терял самообладание. У него уже ничего не спорилось. Куда только подевалась его изворотливость! Он путался в собственных мыслях. От нацистов тоже отделаться никак не мог. Его охватила чертова лихорадка спасать то, что еще можно было спасти. Он понимал, что часы его уже сочтены, и это еще больше озлобляло его по отношению к тем, кто оказывал ему сопротивление. Он установил связь с гестапо и позванивал иногда в СД, помогая пополнять концлагеря.
В преддверии конца он вместе с майором фон Штреллером разработал план, с помощью которого, как они полагали, можно было спасти город. Действовали они единодушно. Рюссель распорядился строить баррикады, установил в городе свои военно-правовые нормы, ввел для населения города карточную систему, которая значительно отличалась от действующей на остальной территории рейха. Угрожал судом булочникам и мясникам, не выполнявшим его распоряжений. По указанию Рюсселя, фон Штреллер, вопреки закону, расстрелял торгаша Лейхзенринга, который пытался установить связь с американцами.
Да, слишком поздно порвал он с майором фон Штреллером. Слишком поздно до него дошло, что он ничего не спас. Он был слишком упрям и не отменил ни одного из своих распоряжений. Даже и в этот четверг город все еще продолжал находиться на военном положении и жить по военно-правовым нормам Рюсселя.
Он уложил свои личные бумаги в черную кожаную папку. Осмотрел кабинет, будто прощался. Впереди — неизвестность, но он исключал, что может произойти нечто невообразимое, непредвиденное. Ясно одно: город захлестнет хаос, как только Рюссель перестанет выполнять свои обязанности. Могло быть и другое, на что он, правда, мало надеялся. Скажем, через несколько дней после установления новых порядков ему вдруг станет ясно, что ничего, по сути, и не изменилось. Вот к этому моменту он и готовил себя сейчас. Тогда не надо будет расплачиваться за гитлеровский режим. И опять начнется игра в парламент, временами захватывающая, временами скучная. В ней будет всего понемногу: немного демократии, немного лжи, немного диктатуры, немного анархии. И тогда он, пожалуй, тоже может принять участие в этой игре. Правда, без особого желания, но все же сыграет.