По требованию солдат Элизабет Шернер наливала в чашки кипяток. Они добавляли туда коньяк и пили эту горячую и довольно крепкую смесь. Вскоре все были так пьяны, какими бывали обычно, когда терпели крупное поражение и им было просто необходимо как-то подготовить себя к очередным неудачам. У них уже вошло в привычку спасаться бегством. Беглецами они были и сейчас, в этом лесном домике. Они бежали сюда от ночи, которую им надо было бы использовать для того, чтобы добраться до дому.
Альфонс Херфурт запустил пустую бутылку в открытое окно. Было слышно, как она упала внизу. За окном по-прежнему завывал ветер, и солдаты время от времени с тревогой прислушивались, но затем опять принимались за коньяк, позабыв обо всех неожиданностях ночи.
Подойдя к Элизабет Шернер, Таллер сказал:
— Пора. Пойдем!
Встретившись взглядом с Херфуртом, подумал: «Его надо прикончить, чтобы не причинял больше вреда». И сразу же мысленно унесся в свой портовый городок, не забыв побывать и в кабачке, где собирались шоферы. Он уже вдыхал запах затхлой воды, слышал, как посвистывал ветер, видел, как из пароходных трюмов разгружали ящики. Прогуливаясь по улицам родного города, он уже вспоминал давно позабытые истории.
Таллер подхватил на руки Элизабет Шернер и, повернувшись к Херфурту, пояснил:
— Мы смываемся, а то здесь так упьешься, что и кровати не найдешь.
Таллер подмигнул женщине, что вызвало у Херфурта некоторое подозрение, и, все так же держа ее на руках, вышел из комнаты. За дверью опустил ее. Она шла впереди. Молча вошли в небольшую каморку, где обычно спал ее отец, который все еще не вернулся из Вальденберга. Элизабет уже все подготовила — брюки, пиджак, рубашку, носки, ботинки, носовой платок и кусок хлеба на дорогу.
Таллер быстро переодевался. Элизабет, стоя у окна, не спускала с него глаз. В это время в кухне некоторые солдаты уже завалились спать прямо на полу. Остальные продолжали пьянствовать. «Брось раздумья, все равно нет смысла, все мы в долгах, из которых не вылезем…» — раздавалось из граммофонной трубы.
Херфурт застывшим взглядом смотрел прямо перед собой и пил. Он уже наполовину опорожнил вторую бутылку и держал ее в руке так, будто намеревался тоже запустить в окно. «А банкротство все равно неминуемо», — неслось с пластинки.
Унтер-офицер Херфурт запустил бутылкой в граммофон. Все смолкло. Солдаты сразу протрезвели. За шесть лет войны у них уже выработалась способность мгновенно приспосабливаться к любой новой обстановке. И вот сейчас, находясь в хмелю, они сразу же среагировали на удар по граммофону, хотя и не осмелились поднять руку на Херфурта. А он, стоя у двери, разрядил свой пистолет, сделав несколько пробоин в корпусе граммофона и раздробив граммофонную пластинку. Херфурт тоже не решался поднять глаза на солдат. Он провел ладонью по лбу. В голову навязчиво лезли дурные мысли: «Уже поздно. С солдатами сейчас уже не сварить каши. Ведь такими пьяными они никогда еще не были. Сейчас они уже не боятся войны, так как знают, что она кончилась. Страх заставлял их повиноваться! А сейчас их не обуздать. Слишком поздно! Слишком надолго застряли они здесь, под этой крышей. Их надо выгнать на улицу. Придумать для них что-то такое, что могло бы лишить их рассудка. Одним шнапсом этого не добьешься».
Херфурт закрыл глаза и прислонился к двери. Все молчали. Впервые он почувствовал себя неловко. Он уже не верил больше своим солдатам и опасался, как бы они не ополчились против него. А что, собственно, могло означать подмигивание Таллера? Сейчас Таллер с этой бабой. Херфурт был зол на него. Он считал Таллера лучшим человеком в отряде, а теперь ему хотелось его припугнуть. Но чем?..
Нервы Таллера были напряжены до предела. Реально зримой для него была лишь Элизабет Шернер, хотя в своем воображении он видел уже свой портовый городок. Таллер подумал: а что стало бы с его городком, если б в нем начала бесчинствовать пьяная банда Херфурта? Конечно, он запретил бы им ступать своими сапожищами на его набережные. Порт принадлежал ему, и только ему. И все-таки Таллеру мерещилось, как по его городу расхаживают солдаты. Вот они идут мимо кабачка. Вот вошли в порт, гремя сапогами по булыжной мостовой.