— Да, факты, — согласился Ентц.
— Я постараюсь открыть людям глаза. Многие еще живут с закрытыми глазами. Надо помочь им взглянуть на мир. Пусть увидят, что происходит на свете.
Хайнике радостно рассмеялся. Он положил локти на доску, и листочки с набросками его будущей речи посыпались на пол.
— Ты прав, — сказал Ентц.
— Смотри-ка, весна! — И Хайнике сделал жест в сторону окна. — Но не для всех людей она еще наступила. Кое-кто живет еще в ночи. К нам, Ентц, придут люди, очень много людей. У них к нам будет масса всевозможных вопросов, и мы должны будем им ответить. Вот придет к нам столяр и спросит: «Что мне делать?» Нужно ему ответить. Придет пекарь и спросит: «Из чего печь хлеб?» Не скажем же мы ему: «Из муки, конечно!» Ведь мы прекрасно знаем, что муки у нас нет. Следовательно, он должен получить такой ответ, чтобы немедленно приступить к работе. У каждого человека должно появиться такое чувство, будто мы с давних пор готовились к этой победе. Если же люди почувствуют, что мы целиком полагаемся на случай, они просто не пойдут за нами.
— Я вижу, тебе сегодня значительно лучше, не так ли? — полюбопытствовал Ентц.
— Да, конечно. С тех пор как врач покинул этот дом, я чувствую себя здоровым. Если рядом с тобой посадить врача, то очень скоро и ты почувствуешь себя нездоровым. Именно поэтому я и радуюсь, что рядом со мной нет Феллера. Я медицину понимаю по-своему, а глотать пилюли и капли — это не для меня. Когда я их не принимаю, то чувствую себя гораздо лучше, в чем ты и сам можешь убедиться.
— А где же доктор Феллер?
— Он пишет письма и ведет себя так, будто не может сказать всего, о чем думает. Было бы лучше, если б он говорил, а не писал. Он думает, что я эти письма подшиваю в дело. Не хватало мне еще завести у себя целую канцелярию…
— А где же все-таки доктор Феллер?
— В больнице.
— Что же он там делает?
— Я же сказал: пишет письма. Он великолепный человек, но, к сожалению, только врач. Я думаю о нашей победе, а он о больных. Ему необходимо помочь. Он теперь наверняка попытается поскорее упрятать меня в больницу. Только у него из этого ничего не получится, Ентц. Я сумею за себя постоять. Он не имеет никакого права превращать меня в больного человека до тех пор, пока город полностью не будет находиться в наших руках. Очень важно, чтобы нас все слышали. В противном случае все, что мы говорим, похоже на глас вопиющего в пустыне.
— Что же он пишет в своих письмах?
— Предупреждает об опасности возникновения эпидемий. Он пытается запугать меня эпидемиями.
— Но это соответствует действительности.
— Да, но у меня нет времени заниматься такими вопросами. Это его дело. По-моему, в этих вопросах мы вполне можем положиться на доктора Феллера. Как ты думаешь, Герберт?
— Пляйш послал в ландрат письмо.
Брови Хайнике удивленно поползли вверх. Он слегка наклонил голову и на миг задумался, почему все бросились писать письма. Георг мог бы рассмеяться, представив себе физиономию Пляйша, но лицо его, напротив, приняло мрачное выражение.
— Он что, хочет сделать своего бога ландратом или же Каддига превратить в бога?
— Он хочет заставить Каддига обратиться к американцам с призывом о помощи.
Хайнике треснул кулаками по доске, которая лежала на подлокотниках его коляски, и сказал:
— После митинга мы организуем комитет для проведения целого ряда антифашистских мероприятий. В него должен войти доктор и, возможно, священник тоже. Туда же войдут ландрат и самые надежные наши товарищи. Вот тогда мы и продиктуем священнику письмо к американцам. Пусть напишет свои заветы. Если американцы пришлют нам несколько тонн пшеницы, тогда наш священник впервые в своей жизни сделает доброе дело. Возможно, это вдохновит его и на другие добрые дела. Но не без нашего контроля! Пусть поймет, чем именно должен заниматься священник в наши дни. Наша власть требует сообща думать, сообща решать и сообща нести ответственность. Боже мой, я рад, что мы можем наконец сказать людям: «Вы будете спокойно жить!..»
В речи Хайнике имелись такие места, которые наверняка вызвали бы у некоторых людей слезы на глазах. Речь была настолько хороша, что Ентц уже подумывал напечатать ее потом в газете, с тем чтобы жители города, сидя вечером дома, могли бы не спеша перечитать ее и поразмыслить.
Георг начал вслух читать отрывок из своей будущей речи: