Вскоре поднялась буря. Ветер срывал листья и даже повалил несколько деревьев, создав своеобразную баррикаду на улице. Однако дождя все еще не было.
Раубольд поднял воротник куртки и, втянув голову в плечи, сощурил глаза. Руки невольно сжались в кулаки.
После обеда он сам составил списки лиц, подлежащих аресту. Ентц лично ознакомился с этими списками.
Для производства арестов составили две группы по три человека.
— Поехали, — сказал Раубольд Хиндемиту.
Сначала ехали молча. Раубольд сидел с закрытыми глазами. Вдруг он спросил шофера:
— Знаешь, что тогда произошло, когда они нас забрали?
— Не знаю.
Оба опять замолчали. За шумом мотора не так отчетливо слышалось завывание бури.
— Было это в прошлом году. В воздухе уже пахло весной, хотя дни еще стояли довольно прохладные.
Машина свернула в боковую улицу, скользнув фарами по обочине дороги.
— Они появились после полудня. День был великолепный, но прохладный… Все в перчатках. На мартовском солнышке блестели островки снега…
— Лучше не надо об этом, — попросил Хиндемит.
— Что, нервишки сдают? Если б ты знал, что они с нами сделали… А почему у тебя такие слабые нервы?
— Нервы у меня совсем не слабые. У меня все в норме: и глаза, и уши, и нервы в том числе… Зачем мне нужны твои воспоминания? Для меня важнее то, что происходит сейчас. А тогда? Тогда, правда, я не был с вами… Но тогда я вообще ни с кем не был. Что я тогда понимал? Да ничего. Свою историю лучше расскажи другим. Мое дело — повиноваться, что я и делаю. Может, ты рассказываешь это для того, чтобы я не испугался? Так сказать, подготавливаешь меня к событиям сегодняшней ночи? — И он нажал на педаль газа. Мотор взревел, рванув машину вперед.
— Все это немного не так, — тихо заметил Раубольд. — Ты не слышал, как кричали наши товарищи. Мне они мало что сделали, но вот другим… Мне только несколько раз дали ногой в живот. Я упал. Помню только как через меня перешагнули, а потом уж ничего не помню. Тогда у меня были слабые нервы…
— Вот мы и приехали, — заметил Хиндемит.
Раубольд вылез из кабины. Товарищи, ехавшие в кузове, спрыгнули на землю. Они обошли дом, заглянули в сад, в темные окна.
Раубольд постучал в дверь. Наконец в доме зажгли свет. За дверью послышались шаги.
Дверь отперли. Порыв ветра распахнул ее настежь. На пороге стояла женщина.
— Где он? — спросил Раубольд и прошел в дом.
Женщина молчала. Раубольд бросился вверх по лестнице. Хиндемит — за ним. Раубольд ударом ноги раскрывал одну дверь за другой.
Наконец они попали в спальню. Посреди комнаты стоял тот, кого искал Раубольд. На мужчине была чистая сорочка и хорошо отутюженные брюки. Стоя перед трехстворчатым зеркалом, мужчина не спеша завязывал галстук. Услышав стук открываемой двери, мужчина не обернулся, хотя в зеркале увидел и Раубольда и Хиндемита.
— Выходи! — гаркнул на мужчину Раубольд.
— Как, без галстука?!
Раубольд ожидал сопротивления, чего угодно, только не этого. Он не любил канителиться с врагами. Зачем? Он был противником долгих и, как ему казалось, никому не нужных допросов. Он обычно обходился несколькими фразами: «Кто ты такой?», «Нацист?», «Тогда к стенке!» Он не любил попусту тратить время.
«А он вовсе не ошеломлен. Значит, он ждал нашего прихода? Он так спокоен… Я в его положении вел бы себя по-другому. Помню, когда он в свое время ворвался ко мне со своей оравой, я пытался даже защищаться», — думал Раубольд.
Мужчина, стоявший перед зеркалом, не делал никаких попыток сбежать. Казалось, он был доволен своим положением.
— Проклятый чистоплюй! Бандит! — выругался Раубольд.
Нацист даже не обернулся и продолжал завязывать галстук, поправляя узел и не обращая никакого внимания на Раубольда, будто он был его собственным шофером, который сейчас повезет его на бал.
«Может, он так же будет себя вести, когда его начнут пинать ногой в живот? Или пальцами тыкать в глаза?»
Раубольд не ожидал от нациста такой выдержки.
— Хотите повязать галстук, чтоб вам было удобнее висеть на нем? — спросил Раубольд тоном, каким раньше ни с кем не говорил.
Штурмфюрер СА Нестман еще неделю назад возглавлял отряд, занимавший город. Этот нацист насильно выгонял всех жителей на строительство заграждений, угрожал им в случае неповиновения расстрелом, ругал самыми грязными словами. Сейчас, повернувшись наконец к Раубольду лицом, Нестман с улыбкой спросил: