— Ну, как хочешь, Павел Никитич, — решительно сказал он. — Как хочешь упрямься, а я назад пятиться не буду. Как сказал, так и сделаю. А сейчас пойду с народом говорить…
— Постойте, Григорий Анисимович, постойте, — остановил Полунина Косояров и даже шагнул к двери. — Значит, у вас доверие ко мне пропало? Значит, о дружбе с другими вы больше, чем о нашей с вами, думаете? Так я вас понять смог?
— Я не о дружбе думаю, а о деле, — сказал Полунин. — Для меня все друзья, кто нашему делу служит.
— А я-то… — тонким голосом вскрикнул Павел Никитич. — А я-то чему служу? Совестно вам такое говорить…
— Не знаю, — сказал Полунин, остановившись в дверях. — Не знаю… Слова одно, а дело другое… Я тебе прямо по-рабочему скажу, и ты на меня не сетуй, а лучше умом пораскинь. Отставать ты от народа начал, в хвосте плестись. Когда мы с тобой наши отряды объединяли, я не о том мечтал… Я за Советскую власть во всей Сибири борюсь, и для меня Ингода Читы не дороже. Я за Ингодинскую долину держаться не стану, а туда пойду, где интервентам да белым от нашего удара больнее придется, где мы Уральскому фронту больше поможем, чтобы скорее Сибирь освободить и вернуть ей родную Советскую власть. А ты что надумал? От всех отстранясь, свою ингодинскую крестьянскую республику создать захотел? Рабочие, мол, сами по себе, а мы — крестьяне — сами по себе. Мы, мол, не скитальцы и только села свои оберегать будем. Старая песня! Так же отсталые сибирские мужики рассуждали, когда чехи восстанием пошли: наше, мол, дело сторона, нас пока не трогают. А что получилось? Советскую власть не поддержали, Красной рабочей гвардии не помогли и на шею себе адмирала Колчака посадили вместе со всеми американскими да японскими интервентами. Теперь испытали их дубинку на собственном горбе и спохватились. Поняли, что без рабочего класса им рабское ярмо с себя не скинуть. А ты, выходит, их назад тянешь, к старым грехам. И, выходит, нам с тобой не по пути. Прощай! Пойдем, Кирилл, поговорим с народом…
Полунин толкнул ногой дверь и вышел.
Лукин взглянул на Косоярова. Тот стоял, ухватившись рукой за ивовую оплетку стены, и глядел в пол.
— Павел Никитич! — негромко сказал Лукин.
Косояров посмотрел на Лукина тусклым взглядом слепца, потом повернулся и медленно вышел из землянки.
9
Все утро Никита был предоставлен самому себе. О нем, казалось, забыли, и никто не обращал на него внимания.
Вернувшись в землянку, он выпил чашку холодного соленого чая с невкусным, уже прогорклым хлебом, полежал на нарах и, не зная, куда себя девать, пошел побродить по лесному партизанскому городку.
Стойбище даже отдаленно не напоминало бивуака войск. Было оно скорее похоже на лесное поселение изгнанников, хорошо укрывшихся в дебрях глухой тайги. Было здесь тихо, безопасно и очень скучно.
Партизаны помоложе слонялись без дела либо балагурили, собираясь кучками около землянок. Люди на возрасте, подчиняясь исконной привычке к труду, находили себе какое-нибудь занятие: чинили одежду и обувь, вытачивали из березовых чураков ложки, сплетали из бересты бесконечные коробочки под табак и соль или мастерили уже надоевшие всем балалайки.
«Хоть бы на охоту отправили, что ли, — думал Никита, в десятый раз обходя стойбище. — Зайти разве к Лукину, может, вернулся и дело какое-нибудь даст…»
Тропами, проторенными в снегу, Никита добрался до землянки Полунина и постучал в дверь.
Лукин был дома. Он стоял перед сплетенным из тальника невысоким топчаном, на котором было разостлано красное кумачовое полотнище. В руках у Лукина была иголка с длинной суровой ниткой.
На кумачовом полотнище в два аккуратных ряда лежали большие буквы, вырезанные из какой-то белой материи.
— Вот, знамя шью, — сказал Лукин, когда Никита переступил порог землянки. — Представь себе, у них в отряде даже знамени не было. Хорошо, кумач у Полунина нашелся — в кобурах возил.
Никита протиснулся ближе к топчану и прочел на полотнище:
— Спускаться в долину станем, без знамени не годится, — сказал Лукин. — Пусть сразу все видят, кто мы и с чем идем.
— А разве решили в долину спускаться? — оживляясь, спросил Никита.
— Косояров пока против. Ну, да обломается… Полунин к Матросу поехал.
— Странный он человек, этот Косояров, — сказал Никита.
— Мало сказать, странный… Сегодня мы уже с ним схватились. Все толкует о службе народу, а как служить — сам не знает.
Лукин наклонился над полотнищем и стал пришивать заглавную букву на знамени.