Гурулев расстегнул ворот полушубка и смотал с шеи на руку длинный вязаный шарф с палевой бахромой.
— Под голову положите, — сказал он. — Теплее да и мягче будет.
Кто-то взял шарф из рук Гурулева и, свернув, положил под голову Павлу Никитичу.
Нехватов поднялся на ноги и посмотрел вдоль дороги.
— Чего же сани-то не едут, — проговорил он. — Ты, Кирюхин, ладом им наказывал?
— При мне запрягать стали, — сказал Кирюхин и тоже стал смотреть на дорогу.
— Лучше обождал бы и зараз с ними приехал. Ишь, как получается… До чего же люди копотливые стали, не приведи бог… — Нехватов вздохнул и опустил голову. — Иной раз минута года дороже. Поехал бы ты, Кирюхин, за ими, поторопил бы… В тепле кровь-то скорее уймется, на морозе гляди, что делает… — Он указал на окровавленное полотенце, но вдруг замер в испуге, и рука его так и осталась протянутой.
Двое партизан, скользя по обочине и едва справляясь с тяжелой ношей, несли на руках Черных.
— Батюшки ты мои светы… — прошептал Нехватов. — Батюшки ты мои светы…
Партизаны расступились. Разведчики положили Леньку Черных на снегу недалеко от Павла Никитича.
Серые неподвижные глаза Леньки были широко раскрыты и смотрели в небо, на котором все еще стояла синеватая, как талый снег, луна.
И Нехватов, подметив этот остановившийся взгляд, сразу понял все и все сразу увидел: и желтую, без кровинки, щербатую кожу на лице Леньки, и черные, комом слипшиеся на затылке, волосы, и руку, безжизненно упавшую на снег.
Нехватов сорвал шапку и с силой скомкал ее в руках. Потом, словно стыдясь своего лица, он опустил голову и пошел в сторону от партизан, в степь, по которой все еще бродили подседланные чужие кони мексиканской породы и темными пятнами на снегу лежали их убитые седоки.
14
С донесением в отряд был послан Нестеров.
— Время нашим уже в селе быть, — сказал Гурулев, отправляя его в Черемухово. — А в селе нет, в долину скачи по прежней нашей дороге, как сюда ехали. Все товарищу Полунину обскажи. Скажи, здесь, мол, на холмах охранение держать будем, и что дальше делать, спроси.
И когда Никита уже сел в седло и повернул коня на приречную дорогу, чтобы ехать в деревню, Гурулев крикнул ему вдогонку:
— Подводу, подводу из деревни сюда вышли… Не хватит нам одной-то подводы…
— Ладно, — не оборачиваясь, крикнул Никита и послал жеребчика крупной рысью.
Восход уже погас, и солнце стояло над лесом неслепящим желтым кругом. И холмистая долина, и река — все было покрыто белой пеленой снега. Только на самой середине реки, в местах, доступных для ветров, горели под солнцем синие полосы оголенного льда.
«Что же это подвода-то за Павлом Никитичем не идет, — думал Никита, щурясь от ледяного сияния и оглядываясь по сторонам. — Не заехать ли мне по пути на заимку, не поторопить ли их?»
Он совсем было решил завернуть на заимку, но вдруг увидел поднявшиеся из снежного увала сани, запряженные низкорослой мохнатой лошаденкой.
В крестьянских санях-розвальнях на сене лежал возница, закутанный в огромную собачью доху с поднятым лохматым воротником. Голова возницы поверх меховой шапки была повязана бабьим платком, закрывающим лицо до самых глаз. Глаза были тусклые, а взгляд — угрюмый. Трудно было понять, молод возница или стар, мужик это или баба.
Поровнявшись с санями, Никита придержал жеребчика и спросил:
— Не за раненым ли?
— С заимки я, — сказал возница хрипловатым скрипучим голосом. — Подводу сюда на куварскую дорогу требовали… Куда подавать? Далеко еще?
— Версты не будет, — сказал Никита, только теперь разглядев, что возница был женщиной, причем женщиной немолодой и сейчас, видимо, чем-то страшно раздосадованной. Говоря с Никитой, она смотрела мимо него куда-то вниз, под ноги своей лошади, и хмурила вдавленный низкий лоб. — Да ты погоняй, мамаша, погоняй поскорее… Плох раненый-то, как бы кровью на морозе не изошел…
Женщина, все так же не глядя на Никиту, стегнула вожжой лошадь, и сани прокатили мимо.
«Ишь, какая злая… — подумал Никита. — С чего это она?»
Он осадил жеребчика и невольно обернулся назад.
Женщина в собачьей дохе, распустив вожжи, неподвижно лежала на сене. Ее мохнатая лошаденка едва трусила, и сани медленно скользили по увалам.
Никите ударила кровь в голову. Ему вспомнился Косояров, неподвижно лежащий на снегу, вспомнился Фома Нехватов с обнаженной головой, глядящий на убитого Черных…
Никита круто повернул жеребчика и поскакал вслед за санями.