«Надо бы хоть на минутку зайти было, — думал он. — Жена убитого товарища… Может быть, дни и ночи нас ждала, а я к ней в дом зайти отказался. Обиделась… Да и как не обидеться…»
Наконец, решив заехать к Тихону Гавриловичу еще раз, когда отряд придет в село, и тогда уже непременно поговорить с Анютой, Никита отвязал жеребчика и сел в седло.
И вот тут на крыльце снова появилась Анюта, как будто нарочно караулила мгновение, когда Никита станет уезжать со двора.
Она быстро спустилась по ступенькам и, подбежав к Никите, протянула ему маленький пшеничный калачик.
— Коли недосуг чаю попить, может быть, на седле покушаете. — Анюта посмотрела на Никиту так, словно не предлагала ему хлеб, а сама просила милостыню. — Пожалуйста, возьмите…
Никита взял из ее рук теплый калачик и спрятал за пазуху.
— Спасибо, — сказала Анюта.
Никита удивленно посмотрел на нее.
— За что мне-то спасибо, — смущенно проговорил он. — Я благодарить должен…
— Вам спасибо, что нашим хлебом не побрезговали, — сказала Анюта и, не оглядываясь, пошла в избу.
Никита проводил ее взглядом, вздохнул и выехал за ворота.
Сельская улица стала еще многолюднее. Очевидно, проведав, что отряд партизан приближается к селу, мальчишки толпами бежали к поскотине, и за ними торопливо шли крестьяне. На всей улице теперь не осталось ни одного окна, в котором не было бы видно женских лиц.
Никита тоже поехал было к поскотине, но вдруг у того самого пятистенного дома, где прежде особенно густо толпились крестьяне, увидел привязанных к изгороди коней. Среди них он сразу узнал чалую лошадь Косоярова.
«Павла Никитича привезли. Как он?» — подумал Никита и повернул к изгороди.
Сейчас от толпы у дома остались только три старика, до того дряхлых, что, видимо, не под силу было им идти за поскотину вместе со всеми встречать отряд. Старики с любопытством разглядывали привязанных у плетня мексиканских лошадей.
Когда подъехал Никита, один из стариков, маленький, сухонький, с бородкой в три волоса, прищурив подслеповатые глаза, заглядывал под брюхо светлогнедого скакуна и неодобрительно покачивал головой.
— И брюха вовсе нет — одна кость, — в раздумье говорил он. — С виду будто конь, а в плуг не запряжешь… Не кормилец, разве купцу какому для форсу держать, для ребячьей забавы…
— Не шибко же дюжий, силенки в нем маловато, — соглашался другой старик. — Да и в наших краях вовсе конь непригодный. Из южных стран его японцы сюда завезли. Гляди, седнешнего морозу не терпит — весь дрожью пошел, а велик ли седня мороз? Что с ним станет, когда зима по-настоящему возьмется…
— Околели бы они вместе со своими конями, — сказал третий и в сердцах сунул в снег скрипнувшую палку.
— Они-то бы околели — это ладно, — сказал старичок с редкой бородкой. — А скотину жалко, скотину беда жалко — она бессловесная…
Никита заглянул через плетень и на крыльце дома увидел партизана Кирюхина.
— Эй, Кирюхин! — крикнул он. — Здесь Павел Никитич?
— Здесь, здесь — заходи, — живо ответил Кирюхин и даже обрадовался, увидав Никиту. — О тебе он два раза спрашивал…
Никита слез с седла и, привязав жеребчика к жердине изгороди, вошел во двор.
Кирюхин ожидал его на крыльце.
— Говоришь, обо мне справлялся? Значит, в чувства пришел? — спросил Никита.
— Как фельдшер перевязку сделал, маленько опамятовался.
Кирюхин открыл Никите дверь в полутемные сенцы, но сам остался на крыльце.
В стряпной половине избы у русской печки сидела за прялкой старуха. Пряла она так сосредоточенно, будто ничто, кроме работы, не касалось ее: ни схватка партизан с японцами, ни приход в село красного отряда. Покачиваясь, правой ногой она нажимала приступочку, раскручивая колесо прялки, и руки ее в такт движению колеса быстро и ловко привычным движением доярки вытягивали, словно доили, с пряслица шерсть, свивающуюся в нескончаемую нить.
Басовито гудело колесо прялки, и, вторя ему, тоненько жужжал рогач, накручивая на шпульку нить.
— Здравствуйте, — сказал Никита, обивая у порога снег с сапог.
— Здорово-те, — ответила старуха, не прерывая работы и даже не повернув головы.
— Раненый в той половине? — кивнув на закрытую дверь, спросил Никита.
— Там, — сказала старуха.
Никита подошел к двери, приоткрыл ее и в довольно большой комнате с образами в красном углу увидел у стены деревянную кровать со множеством подушек. На кровати лежал Павел Никитич. Его шапка, окровавленный тулупчик, кривая сабля и все снаряжение валялись на скамейке.