Василий скинул полушубок и принялся вправлять на место вывороченные половицы. Работал он быстро и споро, стараясь все поскорее привести в порядок. Наталья поднялась со скамьи и помогала ему. Однако делала она все медленно и рассеянно, со странным безразличием, словно ей было решительно все равно, что творилось у нее в доме.
Василий мельком взглядывал на Наталью и каждый раз подмечал плотно сомкнутые губы, нахмуренный лоб и глаза, устремленные куда-то в пространство, будто она ничего не видела и ходила по комнате, как слепая.
— Ладно, я здесь один управлюсь, — сказал Василий. — А ты пойди самовар поставь да к ужину собирай. Поди, с утра ничего не ела?
— Неохота мне.
— Тебе неохота, а мне охота. Коль в гости пришел — угощай.
Наталья ушла в кухню.
Василий прислушивался к тоскливому скрипу половиц под ее шагами, к позвякиванию расставляемой на полках посуды и торопливо рассовывал по местам разбросанные вещи.
«Вон какой стала, будто совсем больная сделалась, — думал он. — До сего часа опомниться не может… Неужели так перепугали?..»
Закончив приборку, Нагих пошел в кухню. Там на полу еще валялись какие-то лоскутья и черепки разбитой посуды. Сундук был закрыт, но крышка топорщилась, отставала и из-под нее свисали лохмотьями измятые тряпки.
На столе горела свеча, вставленная в мутный рыжий стакан.
Наталья сидела на скамье у черного окна и глядела в пол.
Самовар стоял под трубой и, закипая, посвистывал так же тоненько и печально, как неулежавшиеся половицы под ногами Василия.
Нагих подошел к Наталье и как бы между прочим спросил:
— А передачу Павлу ты сегодня носила? Успела?
— Носила, — не сразу ответила Наталья, все так же глядя в пол.
— Передала?
— Передала.
— Так, — сказал Василий. — Это хорошо, что передала, что они тебе не помешали.
— Они потом нагрянули… Как из тюрьмы вернулась, так и они тут…
Наталья еще ниже опустила голову. Ее вялые и беспомощные, как у застыдившейся девочки, пальцы медленно перебирали вдоль шва оборку платья, словно на ощупь отыскивая что-то зашитое в ней.
Василий посмотрел на Наталью, от жалости до боли наморщил лоб и, неловко коснувшись ее руки, проговорил:
— Ты, Наташа, не тужи, может, и к лучшему, что они побывали да обыск сделали. Ничего не нашли — Павлу оправдаться легче будет.
— Павлу от этого не полегчает… — сказала Наталья.
— Если ему не полегчает, то никому и не повредит. — Василий присел рядом с Натальей на край скамьи. — И тебя не коснется… Вернуться они обещали — не верь. Они тебя попугать хотели. У них это в законе. Напуганный-то человек податливее — им на руку.
Наталья отодвинулась от Нагих и из-под бровей сердито взглянула на него.
— Оставь! Говорю тебе, не за себя страшусь. Зачем меня утешаешь, как малое дите? Вернутся или не вернутся — мне это ни к чему…
— Да ты, Наташа, не серчай… Это я так — к слову пришлось, — оробев, проговорил Василий. — Думал, может, напугали они тебя…
Наталья пристально посмотрела на Василия, и вдруг едва приметная стыдливая улыбка тронула ее губы.
— Я не серчаю… За что мне на тебя серчать? Какой ты…
Наталья оборвала фразу и замолчала.
Самовар пел все громче, и все ярче разгорались красные пятна на полу под жаровней.
Василий глядел на эти красные пятна и молчал.
— Не о себе я, Вася, — вдруг сказала Наталья. — С Пашей беда…
— С Павлом?
Василий, вскинув голову, смотрел на Наталью. Он раньше слов ее хотел догадаться, что она скажет.
— В камеру его перевели… В смертную… Видать, дело его закончено.
— В смертную?
— В ту самую, из которой в тот раз к могилам выводили. Из нее два пути: либо за татарское кладбище, либо на вечную каторгу…
11
Полунин, посовещавшись с Матросом и разузнав у крестьян, что силы японцев в долине невелики, решил идти на Кувару. Лукин остался в Черемухове и вскоре прислал в помощь отряду наспех сформированную дружину крестьян-добровольцев, бывших фронтовиков германской войны. По всем окрестным селениям, не запятым белояпонцами, поскакали глашатаи с известьем, что партизаны спустились в долину с призывом браться за оружие.
Бой за Кувару разыгрался к вечеру.