Толпа провожающих разделилась надвое и, теснясь к заборам, густыми потоками хлынула по обеим сторонам улицы — по дощатым тротуарам и по обочинам дороги. Василий, отыскивая в рядах заключенных Павла, старался держаться ближе к колонне, но со всех сторон его толкали, оттирая назад к забору. Он снова и снова оглядывал ряд за рядом, но Павла нигде не было.
— Паша! Пашенька! — вдруг закричала Наталья и, забыв о конвоирах, бросилась к колонне за канаву.
Василий едва успел схватить ее за руку.
— Постой! Куда? — сказал он, покосившись на конвоира, который, выставив вперед штык, повернулся к Наталье.
— Я здесь! Я здесь, Паша… — кричала Наталья.
Василий крепче сжал ее руку.
— Молчи! Все дело испортишь, — сказал он и тут увидел Берестнева.
Павел шел в одном из последних рядов колонны и, услыхав голос сестры, поднял голову.
— Боже мой, худой-то какой, худой-то… Кожа да кости… — шептала Наталья. — Как такому до Сибири доехать, до ихней каторги…
Василий, не выпуская руки Натальи, смотрел на Берестнева, старался поймать его взгляд и никак не мог. Нахмурив лоб и прищурив глаза, отвыкшие от яркого уличного света, Павел беспокойно оборачивался по сторонам. Наконец он увидел Наталью и узнал идущего рядом с ней Василия. Складки на лбу его разгладились, он вскинул голову, потом кивнул и, как бы поправляя шапку, задрал ее на самый затылок.
В тесноте и суматохе беспорядочного движения провожающих Василий то терял Берестнева из вида, то снова находил. В бледном постаревшем лице Павла, обросшем редкой щетиной, Василий с трудом угадывал прежние черты, теперь ему еще более дорогие и близкие. Павел был удивительно похож на Наталью — те же серые с синим отливом глаза, те же упрямые и насмешливые губы.
И каждый раз, отыскивая глазами Павла, Василий непременно останавливался взглядом на идущем неподалеку от Берестнева человеке в мерлушковой папахе и в коротком тулупчике кавалериста.
Ничего не было примечательного в этом человеке (среднего роста, плотный, с открытым широколобым лицом, какие встречаются в народе нередко), однако он чем-то сразу привлек внимание Нагих.
Заложив руки в карманы, он шел, покачиваясь, как ходят люди, долгие годы проведшие в седле, и казалось, даже не хотел видеть того, что делалось вокруг, словно все ему было давно знакомо, неинтересно и порядком наскучило.
Встретившись взглядом с Нагих, человек в мерлушковой папахе пристально посмотрел на него и сдвинул брови, будто что-то припоминая, но тотчас же отвернулся и стал глядеть куда-то поверх толпы — не то в небо, не то на купол дальней церкви.
Пройдя несколько шагов, Нагих снова посмотрел на человека в тулупчике. Он шел все так же глядя в небо. Однако теперь на одной линии с ним, за цепью конвоиров, Нагих заметил на противоположном тротуаре девушек, идущих тесной кучкой. Их было пятеро, и только одна из них несла в руках небольшой узелок. Остальные шли без ноши. Можно было подумать, что все они сестры и пришли провожать какого-то одного человека, но кого именно — догадаться было невозможно. Шли они сторонкой и даже не глядели на колонну.
«Не побег ли кому готовят? — насторожившись, подумал Василий. — Наши, может быть… Побег…»
Он внимательно оглядел колонну заключенных, оглядел провожающих, густыми толпами идущих у обочин дороги, цепь конвоиров.
«Если бы все разом бросились… Все разом… Многим бы спастись удалось… Да разве все разом бросятся… А что если крикнуть им в каком удобном месте: разбегайся… Послушают или нет?»
Колонна свернула за угол и пошла по Обсерваторской улице — по той самой, которая вела к железнодорожной станции, где этап должен был грузиться.
«На углу-то как хорошо бы вышло, как ловко-то…» — подумал Василий и вдруг услышал шепот Натальи:
— Смотри-ка, смотри… Неужели Василиса Петровна? Кажись, она…
— Кто? — не поняв, рассеянно спросил Нагих.
— Василиса Петровна… Она и есть… Прямо к нам повернула, сюда идет…
Нагих посмотрел в улицу и увидел старую Василису. Тяжело опираясь на посох, она шла не по тротуару, а по дороге рядом с заснеженной канавой. Голова ее до самых бровей была повязана черной шалью, и полы длинного пальто спускались почти до земли.
— Пойди ты к ней, — сердито сказал Нагих Наталье, — сомнут ее, старенькую, народом. Знал бы, сроду бы ей не говорил, что Павла сегодня отправляют… Ну к чему, скажи, при ее летах она сюда притащилась — только мешаться…