— Я тетка Настя, твоя попутчица до самого города. Познакомимся… Садись поудобнее, поедем шибко, как бы других не задержать. На перекрестке дорог они нас дожидаться станут…
Анна Тихоновна обняла Лену и усадила в сани.
— Прощай, Лена, — сказал Лукин, протягивая Лене руку. — Письмо передай да все о нас подробно Ксенье расскажи.
Тихон Гаврилович приладил в задке саней Ленину корзинку.
Возница разобрал вожжи и, обернувшись к Лукину, спросил:
— Можно трогать?
— Трогай, — сказал Лукин.
Лена посмотрела на Никиту, ожидая, когда он станет прощаться с ней.
— Нет-нет, я еще немного провожу тебя, — сказал Никита и впрыгнул в уже тронувшиеся сани. — Хоть до сворота на реку.
Лошади с места взяли крупной рысью. Словно радуясь быстроте своего бега, они все набавляли ход, и пристяжная уже у третьего дома сбилась с рыси и заскакала, забрасывая седоков летящими из-под копыт комьями снега.
Замелькали избы, все, как одна, с задымившими трубами, женщины с коромыслами на плечах сворачивали с дороги и глядели вслед убегающим саням, дивясь, что в такую рань, когда солнце еще не поднялось над лесом, скачут невесть куда, как из свадебного пьяного поезда, сани с такой богатой упряжкой шустрых коней.
Мохнатые разношерстные псы, почуяв чужих лошадей, с нетерпеливым лаем вылезали из подворотен и кидались вслед саням.
Но вот псы поотстали и, тявкая уже без азарта, разбрелись по дворам, впереди показалась заснеженная река с голубой полосой над прорубью, сани свернули вправо, пролетели мимо старенькой церквушки с огромным замком на железных дверях, обогнули погост на холме и понеслись по накатанной дороге в степь навстречу разгорающейся утренней заре.
Ветер, усиленный быстрой ездой, рванул в лицо.
Нестеров подвинулся ближе к Лене и, теплее укутывая ее в доху, сказал:
— Представится такой случай, как сегодня, непременно тебе письмо пришлю.
— Пожалуйста, пришли…
Никита увидел Ленины ожидающие глаза, наклонится и поцеловал ее, почувствовав на губах у себя холод ее рдеющих от мороза щек.
— Я буду ждать тебя, — шепотом сказала Лена. — Ты ведь непременно приедешь? Непременно?
— Вот и сворот к переезду, — сказал, оборачиваясь, возница. — Видно, вам здесь слезать придется…
— Да-да, — сказал Никита и выпрыгнул из приостановившихся сапой. — Прощай, Лена… Я непременно приеду…
Лошади дружно налегли в хомуты, и сани снова быстро заскользили по дороге, оставляя за собой сверкающие следы подрезных полозьев.
Расстояние между Никитой и санями, увозящими Лену, быстро увеличивалось, и скоро они скрылись за крутым выступом берега.
Никита повернулся и медленно пошел к селу, глядя на свежий санный след, порозовевший от вставшего над лесом солнца.
9
Сдерживая наступление врага, 3-я армия отходила на запад. Из тридцати пяти тысяч штыков и сабель, которыми располагала эта армия, теперь, после двадцатидневных непрерывных боев на фронте огромного протяжения, боев, обескровивших отборные белогвардейские полки Колчака, осталось только семнадцать тысяч людей. В большинстве это были рабочие уральских заводов, красногвардейцы, с первых дней революции взявшие в свои руки винтовки.
Самая усталая и понесшая суровые потери, левофланговая 29-я дивизия 3-й армии, вместе со сводным отрядом в 800 штыков, с боями отступала вдоль линии железной дороги на западном берегу Камы. Соседняя 30-я дивизия отходила по тракту Пермь — Оханск.
Зима в том году была лютая, в крещенские морозы температура держалась не выше 30 градусов, а ночами падала до сорока.
Как всегда при отступлении, привалы были короткие и тревожные. Чтобы оторваться от противника, отходили ночами, останавливались на отдых в лесах, предварительно выставив во все стороны заслоны и полевые караулы.
Кругом пошаливали кулацкие банды, осмелевшие настолько, что отваживались нападать даже на большие воинские отряды.
В сводном отряде, который отступал вместе с 29-й дивизией, служило много уральцев. Были среди них и екатеринбургские рабочие — бывшие красногвардейцы заводских дружин, которые под ударами чехов и белогвардейцев полковника Войцеховского в июльские дни 1918 года оставили город и с боями отступали до самой Перми.
На привалах у костров екатеринбуржцы земляки обычно собирались вместе и, пока грелся чай, заводили одни и те же беседы: об оставленных в заводском поселке семьях, о товарищах, которые не успели уйти из города с Красной гвардией, о прежней жизни и о том времени, когда все они снова, разгромив белых, вернутся на свои родные заводы.