— Люди иное говорят, — сказал Лукин, вглядываясь в хмурое лицо Селиванихи. — Говорят, у тебя в избе целая компания за столом сидела — человек шесть. О чем-то горячо разговаривали, спорили. Неужели никого из них не приметила?
— А кто говорит? — не отвечая на вопрос, сказала Селиваниха. — Это та-то, смуглявая, говорит? Чо же она и минуты в избе не была, а больше меня видела? Я никакой компании не приметила, а о чем пьяные мужики толкуют — мне их слушать не к чему, я женщина… Мужику лишь бы в глотку попало, он тебе наговорит, и не переслушаешь.
«Не иначе, это Анюта у нее была… Не послушалась…» — подумал Никита и, не сдержавшись, спросил: — Ты у себя в избе и Калистрата Рябова не приметила?
Селиваниха даже не взглянула на Нестерова.
— Мне всем отвечать не управиться, стара стала… — сказала она. — Пущай уж один который спрашивает.
— Ничего, ничего, ответь, — сказал Лукин.
— Калистрата знаю. — Селиваниха покосилась на Никиту и усмехнулась. — Кто его, Калистрата, не знает, мужик известный… И верно, был он у меня седня, брал самогон. Взял и ушел, время еще раннее было — темнеть не начинало.
— Так ведь не один он к тебе заходил, — сказал Никита.
— А с кем? — Селиваниха опять покосилась на Нестерова, но тотчас же отвела взгляд. — Никого я при нем не видала. Люди входили и выходили, день праздничный. А кто с кем ходит, мне недосуг примечать — тому налей, этому поднеси…
— И никого не запомнила, кто из твоей избы выскочил, когда наши партизаны приехали? — спросил Лукин.
— Что это? — сразу не найдясь, переспросила Селиваниха.
— Кто, спрашиваю, из твоей избы выскочил, когда партизаны приехали, — начиная сердиться, сказал Лукин.
— А никто, — ответила Селиваниха, не мигая и пристально глядя в глаза Лукину. — Все чин по чину вышли, и я уже двери затворила, когда ваши-то понаехали. Видать, на крыльце застали… Напужали их, они и кинулись…
В комнату вошел Гурулев.
— Привел Пряничникова, — с порога сказал он. — Мне с ним идти смотреть, или еще кто пойдет?
— Пойди ты, Денис Трофимович, — попросил Лукин. — Сам посмотри хорошенько, нет ли у него где-нибудь документа припрятанного.
— Погляжу, — сказал Гурулев и вышел за дверь. Никита незаметно выскользнул в дверь вслед за Гурулевым.
Денис Трофимович и Пряничников стояли около печи.
— Смольем светить будем, без него ничего не увидишь, — сказал Гурулев и вытащил из запечья целый пук сухих и тонко нащепленных лучин. — Держи-ка…
Тихон Гаврилович подхватил протянутые ему лучины, положил их на руку, как носят дрова.
— Пойдем, — сказал Гурулев, и они пошли к двери. Никита догнал их в сенцах.
Пряничников был так озабочен, что, казалось, не узнал Нестерова.
Выйдя на крыльцо, Гурулев спустился по ступенькам и пошел к саням, стоящим возле.
— Запаливай, — сказал он Пряничникову. — Серянки-то есть?
— Есть. — Пряничников зашуршал лучинами, может быть, перекладывая их в другую руку, чтобы достать из кармана коробок со спичками.
Почти тотчас же в темноте вспыхнул синеватый огонек, и Нестеров увидел, как, повернувшись спиной к ветру и держа пучок лучин между колен, Тихон Гаврилович запаливал желтую лучину.
Смолье вспыхнуло быстро, и красный свет озарил снег. Из темноты выступила белая от снежной изморози конская голова.
— Гляди, — сказал Гурулев. — Да новую лучину припаси, чтобы свет не гас. Ишь, на ветру как шибко горит…
Никита подошел ближе и в дымном свете лучины увидел лежащего в санях человека. Человек был мертв. Он лежал навзничь, без шапки, в распахнутой шубе и с расстегнутой на груди рубахой, под которой виднелось не крестьянское, слишком белое и тонкое белье.
— Он, — сказал Тихон Гаврилович. — Он и есть…
Пряничников шагнул назад, видимо, считая, что свое сделал, но Гурулев остановил его.
— Постой-ка. Куда ты? — сердито окрикнул он Тихона Гавриловича. — Посвети, погляжу, что при нем есть…
Пряничников зажег новую лучину.
Гурулев наклонился и стал выворачивать карманы в одежде мертвого.
— Да ты, Денис Трофимович, не трудись, — сказал подошедший из темноты партизан. — Даве еще мы всего обсмотрели, и все, что нашли, товарищу Лукину отдали — наган да кошелек с деньгами… В обутках и тех глядели…
Только теперь Никита заметил, что убитый был бос.
— Не все при себе, видать, таскал, хранил у кого-нибудь. И тут в селах зараза завелась… — Партизан в досаде плюнул на снег.