— Пришлая, — сказал Гурулев. — Из города…
— Как это случилось? — спросил Никита.
— На заимке у Селиванихи, — ответил Денис Трофимович. — Слышал, следствие идет, дознаются… А сообщила Лукину о сборище у Селиванихи дочка его — Тихона Гавриловича. — Гурулев кивнул в сторону стоящего с пылающей лучиной Пряничникова. — Приехали мы к заимке на санях, только, видать, поздно приехали. Захватили последних. Они уже на крыльцо вышли. Увидали, как мы к заимке подъезжаем, и в степь бросились. Только двое на крыльце остались, те, которых сейчас товарищ Лукин опрашивает. А темно кругом, не приведи бог, велик ли свет от вечерних звезд… Бросились ребята с саней вдогонку, «стой» кричат, да куды там… Не только что криком, батагом не остановишь. Они, видать, не раз у Селиванихи бывали — все тропинки потайные знают, по ним и бегут, а наши — целиной. Разве догонишь? Снегу намело сугроб на сугробе, хоть гачи подсучивай да бреди. Вот и отстали. Двое или трое вовсе ушли, а одного наши все-таки прихватили. Видать, человек он не здешний и троп от заимки не знал. Бежит, в снегу вязнет, а сдаваться не хочет, из нагана отстреливаться начал. Ну и наши по нему стрельбу открыли. Вот привезли… — Гурулев толкнул ногой скрипнувшие сани.
Тихон Гаврилович бросил в снег догорающую лучину, и она зачадила, скручиваясь красным жгутом.
Со всех сторон к саням снова подступила темнота.
— Дело важное, — сказал Гурулев. — Не иначе, из города разведка. Видать, готовят против нас карательные войска, а допрежде решили все разведать: куда мы путь держать станем, какие села нам помогают… Задумали нам покой дать, а потом врасплох захватить. Вот этого и послали. — Он опять толкнул ногой скрипнувшие сани. — А он, понятно, кулаков собрать надумал — без опоры ему никак нельзя, за всем один не уследишь…
— Где за всем одному уследить, — сказал из темноты Пряничников. — Анюта сказывала, их людно у Селиванихи собралось…
— Змея, — сказал Гурулев, — как пить дать заодно с ними была, иначе у нее в избе собираться не осмелились бы. И разговоры ихние все она слышала, не таковская, чтобы прослушать. Не будь она баба, да еще старуха, — прибавил Денис Трофимович, — за один ее волчий взгляд, ей-богу, еще там в степи шашкой бы рубанул. Глядеть на нее и то всю душу выворачивает, не то что ее побасенки слушать…
15
Прямых улик против Селиванихи не было, но Лукин решил все же выселить ее за пределы освобожденного партизанами района. Мужиков, захваченных на крыльце заимки, отпустили.
В ожидании решения суда Селиваниха сидела в мирской избе и к приговору отнеслась спокойно. Так же спокойно она села в сани и не проронила ни единого слова до самой заимки.
Она сидела, с головой укутавшись шалью, и казалась спящей.
Никита ехал позади саней и, как ни отворачивался, все время видел перед собой ненавистную ему спину самогонщицы, широкую, обтянутую рыжей шубой так плотно, что казалось, шуба не выдержит и лопнет по швам.
Под конвоем партизан Селиваниху подвезли к самому крыльцу заимки. Сани остановились, а самогонщица все сидела попрежнему, не поднимая головы и не открывая глаз.
— Приехали, — сказал Гурулев. — Слезай да поторапливайся. Время позднее, скоро смеркаться начнет. Самой будет хуже ночью скитаться.
Селиваниха медленно вылезла из саней и стала неторопливо подниматься на ступеньки крыльца. Навстречу ей из дома вышли двое партизан, еще с вечера оставленных на заимке Гурулевым.
Они пропустили Селиваниху в избу, и один из них, увидав слезающего с седла Дениса Трофимовича, спросил:
— Оправдали?
— Выселять будем, — сказал Гурулев. — Конь-то у нее где?
— Конь в стайке, а сани эвон. — Партизан указал на стоящие около навеса розвальни.
— Бери сани, бери коня и запрягай. Сейчас ее добро грузить станем, — приказал Гурулев и, привязав коня у избы, стал подниматься на крыльцо.
Разведчики спешились. Двое остались при лошадях, остальные вслед за Гурулевым пошли в дом. Вместе с другими вошел и Никита.
В избе пахло чем-то кислым — не то переквашенной капустой, не то сыромятными, еще не просохшими кожами. В жерле печи полыхал яркий огонь. Розовые отсветы из жерла падали на снежные узоры окна и на тусклые стаканы, расставленные в ряд на подоконнике.
На столе лежал нарезанный толстыми ломтями хлеб и стояли плоские деревянные чашки, над которыми поднимался едва приметный пар.
Возле стола, спиной к окну, сидел Николка-дурачок и смотрел с бессмысленной, но доброй улыбкой на вошедших партизан.