Селиваниха скинула шубу и стала, прислонясь к стенке печи. Окинула беспокойным взглядом избу, словно проверяя, все ли в порядке, потом опустила глаза в пол и задумалась.
— Не стой, укладывайся, — сказал Гурулев. — Коня уже запрягают…
— Мне не к спеху, не на пожар едем, — ответила Селиваниха, не трогаясь с места и даже не подняв глаз.
— Вот вредная баба, — вспылил Гурулев. — Спасибо говорить должна, что помиловали, а она куражится. Да знаешь ли ты, что за твои дела полагалось? Голову с плеч долой…
— А чо не рубил? Рубил бы, коли полагается, — сказала Селиваниха. — Мне все одно помирать скоро, так без маяты-то оно и лучше.
Никита взглянул на Николку. Тот скорее с любопытством, чем с испугом, посматривал то на мать, то на Гурулева и часто-часто мигал. Он, очевидно, силился понять, что происходит, что-то понимал, но всего уразуметь не мог.
— Сама укладываться не станешь, мы начнем помогать, — сказал Гурулев. — Открывай, Нестеров, сундуки, клади все по порядку.
Никита пошел было к сундуку, но Селиваниха бросилась прежде его. Она поспешно открыла сундук и зашныряла по избе, собирая вещи. Первыми она сняла со стены иконы в золоченых ризах и, сдув с них пыль, положила в сундук ликами вниз, потом кинулась собирать посуду и все время беспокойно оборачивалась, не подошел ли кто к ее раскрытому сундуку.
— Чего сидишь? — крикнула она, проходя мимо Николки. — Или не понял? Уезжать нам надо… Гонят нас отсюда, кочевать поедем…
Николка молчал. Лицо его пошло красными пятнами, он насупился и опустил голову.
— Или с ими остаешься? — приостановившись против сына, спросила Селиваниха. — Ирод…
— Остаюсь… — пробормотал Николка и поднял голову. — Меня не гонят… Я с ими чай пил…
Никите показалось, что на одно мгновение лицо дурачка сделалось даже осмысленным и в нем промелькнула какая-то догадка.
— Что? — Селиваниха ближе шагнула к сыну. — Дурак…
Партизаны притихли и переглянулись.
— Ну? — с угрозой сказала Селиваниха.
— Остаюсь… — повторил Николка и стал торопливо отползать по скамье за стол.
— Вылезай, — крикнула Селиваниха. — А ну, вылезай… Дурак и есть… Кто тебя, такого дурака, кормить станет? Иди, собирайся…
— Не пойду… — Рот Николки искривился, как у маленького ребенка, вот-вот готового расплакаться.
— Я тебе «не пойду»… — Селиваниха рывком отодвинула стол и подняла руку, намереваясь не то ударить Николку, не то схватить за плечо.
— Оставьте… Не бейте его, — крикнул Никита. Селиваниха опустила руку и молча отошла от стола. Никита заметил у нее на глазах навернувшиеся слезы.
— Не поеду с тобой… Не поеду… — бормотал, не помня себя, Николка. — Ленка от тебя к ним ушла, и я уйду…
Селиваниха смахнула катящуюся по щеке слезу и обернулась к Гурулеву.
— Связать малого-то прикажи… — из-под бровей глядя на Дениса Трофимовича, сказала она. — Добром из своего гнезда уезжать не хочет, видать, не любо… А то, может, и ему голову срубишь? Так уж заодно — обоим…
— Его никто не неволит, — сказал Гурулев, с жалостью взглянув на Николку. — О нем решения не выносили. Пущай остается.
— Один? Дурак-то? Да ты в уме? — опешив, сказала Селиваниха. — Чтобы тут с голоду издох?
— Ты ему добра-то маленько оставь и корову, он и прокормится, — сказал Гурулев. — Парень не маленький, умом бы вышел — и женить время. Где сам не сумеет, люди пособят — не в темном лесу, а в селе жить будет.
Селиваниха нахмурилась, отвела глаза в угол и долго смотрела на свяченую вербу, свесившуюся с гвоздя растрепанным пучком, потом, тяжело ступая, подошла к сундуку.
Сундук был уже полон.
— Хватит тебе добра, — сказал Гурулев. — Остальное сыну пойдет, парню тоже жить надо…
— Кого? — не поняв, спросила Селиваниха.
— Сыну своему, говорю, вещишек-то оставь, — повторил Гурулев. — Ему, говорю, жить надо…
— У кого остается, тот пусть его и обиходит… — начала было Селиваниха, но Гурулев оборвал ее.
— Ладно, оболокайся и идем, — сказал он строго. — Остальное мы сами между вами поделим…
Уже одевшись и повязав платком голову, Селиваниха исподлобья посмотрела на Николку.
— Может, одумался? Может, со мной поедешь?
Николка молчал. Опустив голову, он глядел в пол.
Партизаны по приказу Гурулева выносили из избы вещи.
Селиваниха вышла на крыльцо, не простившись с Николкой и даже не прикрыв за собой распахнутую настежь дверь.
Она окинула взглядом увязанный веревками воз, партизан, столпившихся возле избы, покосилась на стайку, в которой, как на грех, замычала оставленная Николке корова, и неторопливо спустилась к подводе.