Комиссар стоял, в спокойной задумчивости глядя на ползущую к городу тучу и на стремительные снежные струи, сметаемые ветром с ребер крыш.
И внезапно Василию припомнился весь его путь от Екатеринбурга до красноармейских костров в лесу. Все мгновенно восстановилось в памяти с такой ясностью, словно он только вот-вот прошел по лесным тропам, по проселочным занесенным дорогам, по пустырям и целиной по нетронутому насту замерзших болот. Он припомнил даже названия деревушек, мимо которых его вел проводник охотник.
— Там на севере нет сплошного фронта, и мы перешли благополучно. Там в деревнях только кулацкие дружины да иногда наезжают казаки, — сказал Василий, заканчивая свой рассказ.
— А скажите, — спросил комиссар, — сумели бы вы снова перейти фронт, но теперь отсюда туда?
Василий задумался.
— Вы или кто-нибудь из ваших товарищей, с которыми вы шли, — сказал комиссар.
— Нас вел Тимофей Берестнев и его знакомый охотник. Берестнев уралец, он знает здешний край… — сказал Василий. — С ним, я думаю, мы бы сумели снова перейти фронт.
— Очень хорошо. Поговорите с Берестневым: возьмется ли он провести через фронт кого-нибудь из наших товарищей? Пусть подумает, — сказал комиссар, подходя ближе к Василию. — Потом вас обоих вызовут в Вятку — в Особую комиссию губернского революционного комитета. Это новая комиссия, и в ней очень интересуются районами, где можно перейти фронт…
Комиссар прошел взад-вперед по комнате и спросил.
— И на этой стороне вас задержали лыжники северного отряда?
— Да, товарищ комиссар. Они задержали нас около леса и привели к красноармейским кострам на привале. Там мы встретили уральских рабочих, которые знали моих спутников.
— Вы рассказали красноармейцам о том, как хозяйничают интервенты в Сибири и что делается на заводах в Екатеринбурге? — спросил комиссар.
— Да, — ответил Нагих и, помолчав, прибавил: — Они долго расспрашивали нас, а потом рассказывали о себе…
Комиссар внимательно посмотрел на Василия, и морщинки на лбу его между бровей стали глубже.
— Тяжело им?
— Тяжело, — сказал Василий. — Они теряют веру, что когда-нибудь вернутся на Урал. Одни говорят, что у народа недостает сил, другие… — Василий осекся.
— Что же говорят другие? — спросил комиссар.
— Они говорят, что где-то в главных штабах засели враги, работающие на белых… Батальон, присланный на фронт, во время первой же атаки перешел на сторону колчаковцев… Восстал кавалерийский полк… — Василий взглянул на комиссара и, встретившись с его пристальным спокойным взглядом, сказал: — Красноармейцы хотели писать письмо товарищу Ленину. Они думают, что товарищ Ленин не знает о том, что творится на фронте…
— Почему же не написали? Нужно было написать, — сказал комиссар. — Но вот, что веру в силы своего народа некоторые красноармейцы терять начинают, это плохо. Это малодушие.
Комиссар остановился против Василия как будто для того, чтобы лучше видеть его лицо.
— Вы сейчас назад возвращаетесь, на фронт?
— Да, товарищ комиссар.
— Поезжайте. Да устыдите там малодушных, не верящих в силы народа. И на этом фронте сил достаточно, чтобы остановить белых и отбросить их за Урал. Нужно только организовать эти силы и правильно расставить. И они будут организованы, — коротким энергичным жестом комиссар как бы подтвердил крепость своих слов. — Будут организованы, и Урал будет возвращен. Передайте это товарищам красноармейцам. И скажите тем, кто хотел писать товарищу Ленину, что Владимир Ильич уже все знает о положении дел на этом фронте и, конечно, окажет помощь. Скажите, что план англо-американцев разгадан и что их белые войска дальше не пройдут, они будут отброшены назад и разгромлены. И еще скажите, что на фронт сегодня и завтра прибывают свежие полки, и не такие, как тот кулацкий батальон, который перешел к белым. Нет, прибывают настоящие, проверенные и стойкие красноармейские полки. Скоро начнется наше наступление… — Комиссар протянул Василию руку и вдруг улыбнулся широкой дружеской улыбкой, осветившей все его сильное и мужественное лицо. — Прощайте, — сказал он. — Желаю вам успеха да побольше зоркости, чтобы снова как-нибудь ненароком не проглядеть большевиков…