Надзиратель пропустил ее в коридор, вышел сам и с грохотом захлопнул за собой дверь.
Опять в замочной скважине щелкнул ключ.
Ворох лоскутов остался на столе.
— Лоскуты-то забыл, или еще вернется? — послышался негромкий голос из дальнего угла.
— Еще вернется, — сказала женщина, лежащая неподалеку от Натальи. — Придет…
Камера заговорила, и нары ожили. Шорох, шепот, приглушенные голоса — все это смешалось в протяжный неясный гул.
Наталья прислушивалась к гулу камеры, стараясь понять, о чем говорят женщины, но улавливала только случайные слова и отрывки недосказанных фраз.
— Тюремщик… В карцер… Лоскуты… Толстуха… Отвечать будем…
Ольга Владимировна подошла к Наталье и села рядом с ней на краю нар.
— Куда он увел ее? В карцер? — спросила Наталья.
— Не знаю, — сказала Ольга Владимировна.
— Не на допрос же? Не может же она за всех отвечать…
— Не знаю, — сказала Ольга Владимировна. — Может быть, и на допрос. Нехорошо это, что он ее с собой увел, не верю я ей…
— Выдаст? — шепотом спросила Наталья.
— Пообещают что-нибудь или припугнут… Да и сама может рассказать, не любит она нас…
Наталья вспомнила, как в гостином дворе она отказалась от предложенной ей толстухою дружбы, и сказала:
— Я знаю, она меня еще тогда возненавидела… Да ведь тут не во мне дело… Не во мне же… Она тоже арестантка…
— Арестантка… — сказала Ольга Владимировна. — Только ты не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся. Если тебя вызовут, держи себя в руках.
— Я не боюсь, — сказала Наталья.
И в самом деле она не боялась. Еще утром ей было страшно пойти на допрос, что-то скрывать, от чего-то отказываться, теперь страшно не было. Теперь все стало ясным, определенным. Теперь она перешагнула через самое страшное, и оно осталось позади. Она испытывала покой человека, после долгих мучительных раздумий, принявшего твердое бесповоротное решение. Если толстухе развяжут язык, ее слов не отстранишь и отказываться не к чему. Пусть будет так, как случилось. Может быть, так должно было случиться…
— Я буду молчать, — сказала Наталья. — Пусть делают, что хотят, а я буду молчать…
— Подожди, только не горячись…
— Нет-нет, я нисколько не горячусь… Я знаю, что теперь донесет, непременно донесет… Она и с надзирателем разбранилась, чтобы он ее из камеры вывел. Я теперь все поняла, будто во сне жила, а сейчас проснулась… Все вижу… — говорила Наталья, наклонившись к самому уху Ольги Владимировны. — Все… И не боюсь… Вы ведь не боитесь — ты, Лидия Ивановна… — Наталья впервые сказала Ольге Владимировне «ты» и сама не заметила, как сказала, и не удивилась, потому что сейчас иначе сказать не могла. — Вы не страшитесь, зачем же я страшиться стану… Вы свое делаете и не страшитесь, и я сделала… Плохо сделала, не сумела, ладно, я и отвечу. Да ведь сделала — вон они на полу валяются, лоскуты-то…
— Что же теперь говорить об этом, — сказала Ольга Владимировна. — Как сумела, так и сделала… Теперь нужно думать, что дальше.
— Молчать буду, — сказала Наталья. — Ты не тревожься. — Она улыбнулась и погладила руку Ольги Владимировны. — Теперь и меня к себе примите, теперь всегда с вами буду, где бы ни была…
— Мы тебя уже давно приняли, — сказала Ольга Владимировна и вдруг вздрогнула, обернувшись к дверям.
Там, за стеной, что-то звякнуло, потом послышался скрип ключа в замочной скважине и дверь отворилась. Вошел надзиратель. В камере все стихло: и шепот и шорох.
— Берестнева, — громко сказал надзиратель и обвел камеру взглядом.
— Видишь? Значит, донесла… — шепнула Наталья Ольге Владимировне. — Я знала…
— Берестнева, — громче повторил надзиратель.
— Я Берестнева, — сказала Наталья.
— Собирайся с вещами.
— С вещами… Значит, совсем из камеры переводят, значит, совсем, — прошептала Ольга Владимировна.
Наталья развязала свой крохотный узелок, положила на нарах и низко склонилась над ним, будто собирая вещи.
— В другой камере будешь, о себе сообщи, непременно сообщи. Стучать станешь, кличку себе возьми, ну хоть «горячей» назовись, — шептала Ольга Владимировна. — Запомни…
— Поторапливайся! — крикнул надзиратель.
— Сейчас, — сказала Наталья и еще ниже склонилась над узелком.
— Меня «Машей» называй, — опустив голову, шептала Ольга Владимировна. — Я пойму… Им ни в чем не поддавайся, в силу свою верь… Не одна ты, все мы с тобой, и мы и весь народ… Помни это, всегда помни и ничего не страшись… В народе и смерти нет…