Крестьяне молчали, пряча глаза.
— Разобраться нужно, — сказал Полунин. — Судить судом будем, а не самосудом. На самосуд ни у кого права нет.
21
И суд начался. Судили здесь же, возле церковной ограды, неподалеку от розвальней, в которых лежали убитые.
Разведчики спешились и, держа лошадей в поводу, выстроились в стороне. И здесь Никита снова увидел Нехватова. Он стоял на самом левом фланге и, положив руку на шею коня, понуро опустившего голову к земле, с напускным спокойствием смотрел куда-то вдаль на синеющие леса.
Японцев подвели поближе к подводе.
— Глядите, — сказал Полунин. — Вот они дела ваши и ваших друзей. Глядите…
Японские солдаты посмотрели на трупы, переглянулись и враз затрясли головами.
— Отказываются, — сказал кто-то в толпе. — Мол, ничего не знаем, наша хата с краю…
И другой прибавил:
— Теперь откажешься…
Японцы все трясли головами и разводили в стороны руки, стараясь показать, что они не причастны к убийству и что они ничего не знают.
— Глядите, — повторил Полунин и указал на трупы. — Лучше глядите, зорчее… Вы или не вы их казнили, это все равно — ваша армия. Кто бы из вас ни казнил, вы все в ответе.
Японцы морщили лбы, часто-часто мигали и щурились, силясь хоть что-нибудь понять из слов Полунина. Они и так уже были испуганы, а теперь перепугались еще больше, увидав трупы подозерских крестьян. Они то косились на подводу у церковной ограды, то в оцепенении глядели на Полунина пустым рассеянным взглядом, может быть, силясь угадать, какую казнь готовит им этот рассерженный огромный человек, в два их обхвата, человек с широкой красной лентой на шапке.
И этот пустой рассеянный взгляд пленных подсказал Полунину, что японцы не понимают ни одного его слова и что говорит он только для крестьян. Он ближе шагнул к японцам и, стараясь быть понятым ими, заговорил так, как взрослые часто говорят с детьми, подражая их лепету и коверкая слова, будто исковерканные слова становятся детям понятнее. Он не замечал наивности своего приема и говорил горячо, жестами помогая выразительности слов.
— Твоя зачем сюда ходи? Зачем? Твоя кто сюда послал, кто? Твоя помещика, твоя капиталиста, твоя капитана… Кого твоя убивай? Русский крестьянин, русский рабочий убивай… За что убивай? За революцию… За р е в о л ю ц и ю…
Говорить, коверкая слова, Полунину было непривычно и трудно. Лицо у него раскраснелось, и кожа на лбу пошла крутыми морщинами. Никита, слушая его, невольно тоже морщил лоб и ощущал в горле надсаду, словно самому ему приходилось выкрикивать исковерканные шершавые слова.
— За что твоя убивай? — говорил Полунин, теперь обращаясь почему-то только к маленькому японцу, который с окаменевшим бесстрастным лицом, не отрываясь, глядел на него. — Разве мы — русские рабочие и крестьяне — тебе враги? Враги? Кто тебе враг? Твоя капиталиста, твоя капитана тебе враг. Самурай… — вдруг воскликнул Полунин, вспомнив подходящее слово и обрадовавшись ему. — Самурай! Он и русским людям враг и тебе враг. Твоя работай, а самурай все забирай. Мы, — Полунин обвел рукой круг крестьян, — мы свой самурай гони-гони, а японский самурай боиса. Японский крестьянин на русского гляди и тоже революцию делай. Самурай боиса и послал твоя русский крестьянин, русский рабочий контрами. Зачем твоя пошел? Зачем? Твоя понимай? — спросил Полунин, вглядываясь в лицо японца, но вдруг нахмурился, и рот его искривился. — Ничего твоя не понимай…
А японец все смотрел и смотрел на Полунина, смотрел с какой-то настороженной напряженностью и щурил глаза, будто прислушивался к какому-то далекому, едва уловимому, но удивительно знакомому и много говорящему звуку. Никита смотрел на маленького пленного, и ему казалось, что тот ждет еще какого-то слова Полунина и, скажи Полунин это нужное слово, как все поймет японец и все станет ясным, счастливым и простым.
Но Полунин молчал. Хмурый и насупленный, он стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги на истоптанный снег.
Молчала и толпа крестьян, и все смотрели на Полунина, нахмурившись так же, как он.
Потом Полунин снова поднял голову и взглянул на маленького японца.
— Не понимаешь? — сказал он, уже не коверкая слов. — А это поймешь?
Он быстро обернулся и схватил за рукав стоящего крестьянина-конвоира.
— Покажи ему свою руку… Пусть посмотрит, покажи…
С неловкостью человека, которого принуждают делать что-то ребяческое и неразумное, конвоир нерешительно шагнул ближе к пленным и, сняв рукавицу, показал маленькому японцу руку, повернув ее ладонью вверх.