— Нет, — сказал Никита. — Я не заметил…
В это мгновение раздался треск, и вагоны полезли один на другой. Над ними нависли ставшие дыбом бревна. Окутанный клубами густого пара локомотив не то ложился на бок, не то сползал под насыпь…
12
Когда раздался пушечный выстрел с бронепоезда и над перелеском, в котором несколько минут назад стояли коноводы партизан, повисло облачко разорвавшейся шрапнели, отряд был уже далеко от железнодорожной линии.
— Долго же собирались… — заговорили в строю партизаны. — Теперь до станции разве к ночи доберется…
— Им к ночи-то и бревна с дороги не растаскать…
— Гурулева поминать долго будут, машинист крутой… — сказал Фома. — Без нагайки с места в карьер, да под гору…
Все засмеялись, а Гурулев, едущий впереди, обернулся и погрозил Нехватову кулаком.
Но и Гурулеву было весело, и напрасно он хмурил брови — всем была видна его скрытая улыбка, подергивающая густой свисающий ус.
Солнце уже плыло высоко над лесом, и становилось жарко. Никита расстегнул ворот рубахи и, щурясь, огляделся кругом. Все было залито ярким желтым светом: и еще голые деревья на опушке леса, и болотистая низина перед лесом, и старая гать, по которой ехали партизаны.
Под копытами лошадей хлюпала вода и выбивалась из-под жердей деревянного настила сверкающей оранжевой пеной.
И постепенно стихали голоса партизан. Бессонная ночь давала себя знать, да и весеннее солнце морило. Всех одолевала дремота. Даже кони шли, понуро опустив головы, тяжело вздыхали и поминутно спотыкались, разомлевшие от тепла и пьянящих запахов пробудившейся земли.
Подтянули поводья партизаны и привстали на стременах, только когда в передних рядах кто-то крикнул:
— Вон они идут!
Привстал на стременах и Никита.
Впереди, на пестрой от весенних лужиц дороге, он увидел идущих женщин, тех самых, которых отправлял с разъезда. Разбившись по двое и по трое, далеко растянувшись вдоль дороги, они шли медленно и устало.
— Идут, — сказал Фома и вздохнул. — Тяжеленько им приходится, непривычные…
— Ничего, к жизни идут, не к смерти, — сказал Никита. — Они, небось, от радости сейчас ног под собой не чуют…
— Не чу-ют… — протянул Фома. — Эдак-то не чуют… Гляди. — Он указал рукой на высокую девушку, которая, прихрамывая, едва передвигала ноги, скользя по мокрой глине. Ватное длинное пальто, висящее у нее на руке, подолом волочилось по грязи, шаль сползла с головы, и светлые волосы растрепались.
— Видал? — сказал Фома. — Не чу-ют…
— До деревни только бы добраться, там подводы добудем, — сказал Никита.
— До деревни еще дай бог… — Фома вздохнул. — Разве Лопатину ее на седло взять, все ей легче будет… Поеду, возьму…
Фома повернул коня к обочине дороги, но конь заупрямился, не желая уходить от лошадей, и стал пятиться, сбивая ряды всадников.
— Ах, ты, падла христова! — вскричал Фома и в злобе принялся нахлестывать коня нагайкой.
Конь вздыбился, в два прыжка оказался за дорогой на целине и понес Фому скоком, разбрызгивая жидкую грязь.
Нехватов обскакал колонну стороной, перевел своего коня на шаг, но некоторое время ехал в отдалении, не решаясь сразу приблизиться к девушке и заговорить. Потом он спрыгнул с седла и, ведя коня в поводу, подошел к обочине дороги. Искоса посмотрел на девушку, покашлял в кулак и сказал:
— Эй, сестрица, лопатину-то свою сюда давай, на седло положим… Ишь замызгала как… Не приведи бог…
— Лопатину? — переспросила девушка.
— Лопатину, говорю, давай… В походе и иголка — тяжесть, — сказал Фома и протянул руку, чтобы взять пальто.
— Да нет… Что вы? К чему же… — сказала девушка. — Вы при деле…
— Мое дело уже позади осталось, — сказал Фома, едва не насильно отобрал у девушки пальто и перекинул его через седельную подушку.
Несколько минут он шел рядом с девушкой, молчал, хмурился, покусывал губу, потом спросил:
— Звать-то тебя как?
— Наталья.
— Значит, Наталья, — сказал Фома и неодобрительно посмотрел на ее скользящие по грязи ноги. — Сама-то из деревни или городская?
— Городская, — сказала Наталья. — Я при заводе жила, в заводском поселке.
— Тянись! Тянись! — обернувшись, крикнул Фома на лениво плетущуюся сзади лошадь и дернул повод. Потом он покосился на Наталью и сказал:
— Оно и видать, что городская… Как же ты эдак дойдешь?
— Дойду как-нибудь… Ничего, это я в тюрьме маленько ослабла…
Фома снова нахмурился, молча прошагал десятка три шагов, потом спросил: