На стук никто не ответил.
Василий постучал еще раз, прислушался, не донесутся ли из-за двери шаги, и уже твердо зная, что в домике никого нет, толкнул дверь ногой.
Дверь растворилась. Пахнуло сыростью и пылью. Василий шагнул через порог.
В кухне пол был завален помятой грязной соломой. На шестке висели дырявые заскорузлые портянки. В запыленные стекла окна едва проникал свет.
— Солдаты жили… — сказал вслух Василий и по шуршащей соломе прошел в комнату Василисы.
Здесь пол был тоже завален соломой. Ни рабочего столика Василисы, ни швейной машинки не было. Изодранный ситцевый полог постели валялся в углу, и голая железная кровать, подогнув сломанную ножку, косо стояла у грязной закопченной стены.
Василий постоял минуту, глядя в мутное окно, потом повернулся и медленно вышел из дома. С крыльца он увидел серое небо без солнца и дым, ползущий по ветру со стороны вокзала. Потом он увидел сад соседнего дома и высокий тополь, под которым они стояли с Натальей в ту осеннюю ночь, когда на площади раскапывали братскую могилу.
Он спустился по ступенькам крыльца и вышел из палисадника. Он уже знал, что не найдет в поселке Натальи, но все же, словно толкаемый какой-то посторонней силой, пошел по переулку к дому Берестневых.
Он шел медленно, глядя себе под ноги на пыльную дорогу, будто страшился поднять глаза и увидеть перед собой то ужасное, и неотвратимое, о чем думал. Даже повернув за угол, он не сразу взглянул на дом Берестневых, а, взглянув, остановился. Посредине двора вместо дома ширилось обрамленное чахлой травой черное пятно, и на пятне стояли остовы двух печей. Ограда была разрушена. Торчали только столбы заплота, а доски были сняты.
По улице все еще бежали женщины, старики, дети, откуда-то доносилось «ура», и все еще не смолкал церковный перезвон.
По той же дороге мимо домика Василисы Петровны Василий вернулся на площадь.
По улице в город, поднимая пыль, проходила пехота, тянулись обозы, грохотала железными шинами по булыжной мостовой артиллерия.
У заводской каменной ограды Василий увидел Павла Берестнева. Павел стоял, окруженный какими-то женщинами, и беспокойно оглядывался по сторонам. Шинель его была расстегнута, и фуражка задралась на самый затылок. Заметив Василия, он замахал ему рукой и пошел навстречу, сразу позабыв о женщинах, с которыми разговаривал.
— А я тебя везде ищу, — сказал он. — Наша рота здесь на постой останавливается. На квартиру вместе станем…
— Ладно, — сказал Василий. — А наши все пришли? Весь полк?
— Все пришли, — сказал Павел и посмотрел на Василия так, словно ожидал, что тот спросит еще о чем-то.
Но Нагих молчал.
— Наш дом спалили, — сказал Павел.
— Знаю. — Василий поддернул ремень винтовки и стал смотреть в сторону.
— Ты туда ходил?
— Туда.
— Глядел?
— Глядел.
— Начисто спалили?
— Начисто.
— Так мне и люди сказывали, что начисто. — Павел поправил фуражку, закрыв козырьком глаза. — Сам я там еще не был, к чему… А мы с тобой к знакомым одним на квартиру станем, я договорился. Сейчас и пойдем…
— Ладно, — сказал Василий, помолчал и спросил: — Ты о своих-то разузнал? О сестре?
— Разузнал.
— Ну?.. — Василий посмотрел на запыленные сапоги Берестнева.
— Нету ее здесь. С того самого дня, как мы в побег пошли, никто ее здесь и не примечал.
— Тогда и дом спалили?
— А кто его знает, может быть, и тогда… Мне это из ума вон, я и не спрашивал…
— Так, — сказал Василий и задумался.
Вокруг них толпились люди, встречались мужья с женами, матери с сыновьями, и не смолкал гул голосов, а они стояли так, будто одни были на площади, никого не видели и никого не слышали. Павел даже вздрогнул от неожиданности, когда из толпы ему крикнула какая-то женщина:
— Паша! Пашенька… Значит, и ты пришел?
Она подбежала к нему и схватилась за борт его распахнутой шинели.
— Пришел?..
— Пришел, — сказал Павел. — Здравствуй, Матрена Прокопьевна.
— А мой-то, Артамоныч-то, пришел?
Павел мялся.
— Да говори ты, не мучь…
— Уж и не знаю, что сказать тебе, Матрена Прокопьевна. Раздельно мы с ним были…
— Ой, Пашка, знаешь… — сказала женщина, все не выпуская борта Павловой шинели. — Знаешь, а молчишь… Не томи ты меня, бога ради, не томи…
— Кабы знал, отчего не сказать…
— Хоть слово одно скажи — жив он?
— Не знаю… Ты, Матрена Прокопьевна, лучше домой сейчас иди, а я у ребят все разведаю и вечером к тебе наведаюсь. Говорю, раздельно мы с ним были, не все же в одном полку служат…