— Может быть, это хорошо, — сказал Грэвс.
Они замолчали, и Грэвс стал смотреть в окно.
И всюду было одно и то же: поля неубранного хлеба, над которыми стлался черный дым паровоза, разъезды с грязными перронами, кривые станционные фонари, толпы крестьян в нищенских рубищах, полупустые эшелоны, куда-то спешащие солдаты без офицеров и опять эшелоны.
Потом поезд снова стал замедлять ход, и Эмерсон сказал:
— Ишим.
Грэвс поднялся с кресла.
— Наконец-то.
Он сказал это так, будто Ишим был надежной крепостью и он рассчитывал укрыться в ней после долгого и опасного пути по глухим и никем не охраняемым дорогам.
Как только поезд остановился против вокзала, в салон-вагон вошел капрал и замер у дверей в ожидании приказаний.
— Узнайте, где штаб-квартира генерала Пепеляева, Джонсон, — сказал Грэвс. — Потом доложите мне. Я буду на перроне.
Он надел фуражку и вышел на перрон.
Над городом, как рыжий туман, стояла пыль. Листва тополей у вокзала побурела и свернулась от нестерпимой жары. Солнце в пыли было розовым, как перед закатом.
Грэвс ходил взад и вперед около своего салон-вагона с американским флажком и нетерпеливо поглядывал по сторонам. Он ждал, что предупрежденный Дитерихсом Пепеляев сам явится, чтобы встретить его. Однако Пепеляев не явился.
Капрал Джонсон тоже как в воду канул. Прошло около часа, а он все не возвращался.
«Может быть, Пепеляева нету в городе? — думал Грэвс, шагая по мягкому асфальту. — Может быть, телеграмма Дитерихса не застала его».
Асфальт был так раскален, что жег ноги через подошвы ботинок.
«Почему Дитерихс просил меня начать поездку с Ишима? — думал Грэвс. — Почему?»
Наконец, когда терпение Грэвса окончательно истощилось, прибежал запыхавшийся капрал.
— Я не нашел генерала Пепеляева, — доложил он. — Никто не знает, где его штаб-квартира.
Грэвс посмотрел на запыленные ботинки капрала.
— Плохо, Джонсон.
— Я искал всюду, — сказал Джонсон, — но никто не знает… Может быть, английский капитан… Я его встретил на станции, и он обещал сейчас явиться к вам.
Действительно, через несколько минут английский капитан явился. Это был Морей — офицер, прикомандированный к пепеляевскому штабу.
— Я могу проводить вас к генералу Пепеляеву, — сказал он, приложив руку к козырьку и сейчас же опустив ее. — Правда, в этот час генерал Пепеляев обычно отдыхает, но, я надеюсь, он примет вас.
— Идемте, — сказал Грэвс.
Поезд Пепеляева оказался недалеко — в ближнем к вокзалу железнодорожном тупике. Возле штабных вагонов маршировали часовые.
— Я сейчас доложу, — сказал Морей и поднялся в тамбур салон-вагона.
Грэвс молча кивнул головой. Он смотрел мимо часовых, но видел каждого, и ему было неприятно, что все они смотрели на него. Он чувствовал себя униженным тем, что ему приходилось ждать разрешения войти в вагон.
К счастью, Морей отсутствовал недолго. Прошло не больше минуты, как он снова появился в дверях и сказал:
— Генерал Пепеляев просит вас войти.
Грэвс поднялся в вагон, и Морей растворил перед ним дверь.
У окна за крохотным столиком, на котором стоял маленький чайник и стакан с крепким, черным, как смола, чаем, сидел плотный большеголовый человек в защитных генеральских погонах. Его обветренное и загорелое лицо было багрово-красным, словно он только что вышел из жаркой бани. Это был генерал Пепеляев.
Он тяжело приподнялся в кресле и жестом указал Грэвсу на стул против столика. Однако Грэвс не пожелал заметить пепеляевского жеста и остался стоять.
— Генерал Дитерихс успел предупредить вас о моем, приезде? — спросил он.
Пепеляев взглянул на Морея, и тот поспешно перевел на русский язык английские слова Грэвса.
— Предупредил, — сказал Пепеляев, кашлянул в руку и снова опустился в кресло.
— Могу я получить конвой для поездки по фронту? — спросил Грэвс.
Морей перевел.
Пепеляев исподлобья взглянул на Грэвса, сверкнув слишком яркими в темных глазницах белками глаз, и лицо его вдруг стало обиженным.
— Не располагаю солдатами, — сказал он.
Грэвс выслушал перевод Морея и поднял брови.
— Не располагаю солдатами, — повторил Пепеляев, опустил голову и принялся помешивать чайной ложечкой в стакане.
Грэвс удивленно взглянул на Пепеляева, потом на Морея, потом снова на Пепеляева. Он был озадачен. Что крылось под нарочитой грубостью этого краснолицего генерала? Почему он забыл правила элементарной учтивости? Обида? Желание отделаться от непрошенного и назойливого инспектора? Или, может быть, он хотел вызвать Грэвса на откровенный разговор и ожидал, что тот спросит: «Как это могло случиться, что вы — командующий армией — не имеете солдат для конвоя?» Может быть, он ожидал именно такого вопроса, чтобы, отвечая, оправдаться в военных неудачах и обвинить других: верховного главнокомандующего Колчака и ставку, которых он считал виновниками разгрома его армии. Может быть, он ждал расспросов, а потому и напустил на себя вид обиженного, негодующего и ожесточенного человека? Может быть, это была просто уловка?