Они вошли гуськом и сейчас же, сбившись кучкой, остановились неподалеку от дверей, боязливо и недоверчиво оглядывая казарму.
Лукин стоял у окна, уже подернутого сумерками, и смотрел на голые мокрые деревья. Однако он сразу обернулся на хлопнувшую дверь и тотчас же пошел навстречу новобранцам.
Никита не удержался и пошел вслед за ним. Поближе к дверям он поднялся на верхние нары, где заранее облюбовал себе местечко, и лег головой к проходу, чтобы все видеть и слышать.
Лукин остановился возле новобранцев, окинул их быстрым взглядом и спросил:
— Откуда, ребята, приехали?
— С Минусинска, — сказал, выступая вперед, парень в широкой войлочной шляпе. На вид он казался старше и бойчее других. — Минусинские мы…
— Эко, из какой дали, — проговорил Лукин, рассматривай новобранцев.
— Дальние, — сказал парень.
— Чего же у дверей остановились? Проходите, устраивайтесь, отдыхайте… — Лукин кивнул на нары. — Чай, не в гости приехали, а домой.
Новобранцы осторожно подошли к нарам и, не снимая котомок, сели в ряд на грязных щелистых досках. Все они были одеты в рыжие азямы из домотканного рядна и опоясаны веревками или сыромятными ремешками, такими, из каких делают чересседельники.
Никита свесил голову с нар и прислушался.
— Как у вас в Минусинске люди живут? — спросил Лукин, когда новобранцы немного пришли в себя и огляделись.
— Мы не городские, — ответил парень в войлочной шляпе. — До наших деревень от города без мала верст тридцать будет…
— Вижу, что не городские. — Лукин улыбнулся. — О деревне и спрашиваю. Как в деревне-то у вас люди живут?
— Жи-вут… — нехотя ответил парень и вздохнул.
Лукин помолчал, достал папиросу, помял ее пальцами, но не закурил.
— Слыхал я про ваши края, — сказал он. — Пшеница, рассказывают, у вас больно хороша, лучшая на всю Сибирь.
— Пшеница у нас добрая, — сказал парень и приветливее взглянул на Лукина.
— Говорят, по полторы сотни пудов с десятины снимаете?
— Иной год и более того снимают.
— Богато, видать, живете?
Парень удивленно взглянул на Лукина, потом опустил глаза к каменному полу и сказал:
— Не все ровно… Старожилы да казаки исправно живут, куда с добром, а нас с ними равнять не приходится.
— А вы кто же?
— Новожилы мы. «Неблагополучными новоселами» нас кличут. Из Курской губернии переселились, от безземелия. — Парень задумался, поскреб голову, будто вспоминая что-то, и заговорил: — Откуда его, богатство-то, возьмешь — маломощные мы… В Расеи ничего не имели и в Сибирь ни с чем приехали — ни скота, ни орудиев хозяйственных. Земли удобные у старожилов, а нам — либо глину паши, либо тайгу корчуй. А тайга, знаешь, она приезжего человека не любит… Вот и бьемся из кулька в рогожку.
— И много вас под Минусинском таких переселенцев? — спросил Лукин.
— Считай более половины. Без мала на старожила по два переселенца приходится.
— Так-так…
Никита посмотрел на Лукина. Тот слушал парня внимательно, даже с видимым напряжением. Его высокий желтый лоб был рассечен двумя прямыми морщинами, идущими вверх от переносицы, и сухощавое мускулистое лицо казалось бледным.
— Иные из наших переселенцев не выдюжили, землю бросили и на заработки подались, — продолжал парень. — Кто на озеро Широ ушел, на медные рудники, кто — каменный уголь ломать, да и там не мед… За хлебушком к нам приезжают, хоть и рабочие…
— Что же, и здесь, среди вас, рабочие есть? — спросил Лукин.
— Среди нас нету. Разбили нашу партию на три части. С нами вместе ни один не угадал. Одних, говорят, в город Николаевск повели, других далее того, а нас сюда.
— Да и вас не близко завезли, едва не за Байкал.
— Что поделаешь, в своей местности, видно, нельзя оставлять было. Не спокойно у нас, смута…
— Смута? — переспросил Лукин и пристально посмотрел на парня.
— Мужики на город пошли, до десятка, сказывали, тысяч собралось. Бой под городом был. Вся волость смутилась. С малого началось, а большим кончилось, — проговорил парень, но вдруг осекся и замолчал.
— Чем же кончилось? — спросил Лукин, пытливо глядя на парня.
Парень промолчал, будто не слышал.
— Чем же кончилось? — повторил Лукин.
Никита приподнялся на локтях и с беспокойством поглядывал то на Лукина, то на парня, который, видимо, понял, что наговорил лишнего, и теперь испугался.
«К чему он его допытывает, — думал Никита. — К чему?»
— А кто их знает. Я с ними не был, — сказал парень, поднял голову и, увидав свесившегося с нар Никиту, нахмурился.