Лишь в 1920-е годы перепуганная мелкая буржуазия смогла консолидироваться вокруг фундаменталистской программы. Причем программа эта оказалась последовательно враждебной левому движению. Итогом была победа фашизма в Италии и Германии.
После краха фашизма левые партии по всему миру оказались еще более притягательными. Однако неолиберальная контрреформация изменила правила игры. Левые силы пришли в упадок, рабочее движение терпело одну неудачу за другой, любые идеи, связанные с социалистическими преобразованиями, оказались скомпрометированы. В итоге фундаменталистский протест снова стал привлекательной альтернативой. Тем более что теперь этот протест мог проявить себя во множестве разных форм – от банд скинхедов в Западной Европе до ваххабитского ислама в Центральной Азии. Точно так же разнообразным оказался и социально-идеологический «замес» подобных движений. Они сами по себе образовали целый политический спектр: от откровенно реакционных, фашистских, погромных групп до ностальгически-коммунистических, использующих левую риторику, а порой открытых для диалога с демократическими силами.
К счастью, бунт маргиналов, принявший вид фундаменталистского протеста, оказался не единственной формой сопротивления. К концу 90-х вновь материализуется пресловутый «призрак коммунизма». Причем происходит это преимущественно на периферии.
На протяжении трех десятилетий западные корпорации систематически смещали промышленное производство все дальше на юг, отодвигая его от жизненных центров системы. Результатом оказалось появление многомиллионного рабочего класса в «новых индустриальных странах».
В Юго-Восточной Азии, Бразилии и Южной Африке возник пролетариат, вполне соответствующий марксистской теории XIX века. Как и всякий молодой класс, он постепенно осознавал свои возможности, организуясь и выдвигая все более радикальные требования.
Профсоюзы в Южной Корее или Южной Африке молоды и похожи на европейские рабочие организации начала XX века. Это, кстати, не значит, что они непременно являются революционными. Но для них даже реформизм невозможен без повседневной борьбы, солидарности и самоорганизации. Классовая борьба остается повседневным опытом, через который происходит социализация рабочего.
По сравнению с Западной Европой это вроде бы «повторение пройденного». Но если в одну реку удается войти дважды, значит, это не совсем та же река. Потребовалось несколько поколений, чтобы европейская буржуазия ценой социальных уступок и компромиссов смогла «приручить» рабочее движение. Теперь же на горизонте появилась новая многомиллионная масса, у которой просто нет иного выбора, кроме решительной борьбы за свои права. Хуже того, система на сей раз не располагала ресурсами и стратегией, чтобы обеспечить аналогичное «приручение». На протяжении XX века западный капитал использовал эксплуатацию «отсталых» стран, чтобы решать социальные проблемы в «передовых». Но как быть, когда те же проблемы возникли на «периферии»?
Стратегия параллельной индустриализации «третьего мира» и деиндустриализации Запада должна была сократить издержки на «приручение» традиционного пролетариата. Возвращение к политике «социального компромисса» в новых условиях требовало как раз увеличения издержек, причем в немыслимых ранее масштабах. К тому же западный рабочий, о котором правящие элиты уже почти готовы были удовлетворенно забыть, вновь напомнил о себе. Говорят, что побежденные армии хорошо учатся. Поражения 1980-х и 1990-х годов создали ситуацию, когда рабочее движение Запада начало испытывать острую потребность в новых идеях и организационных формах. Оно должно было радикализироваться или окончательно выродиться. Косная профсоюзная бюрократия стремилась жить по старым правилам, как будто не было поражений предыдущих 20 лет. Но рабочие требовали перемен.
Неолиберальный проект подрывал условия собственной реализации. Заплывшую жиром профсоюзную бюрократию потребительского общества было легко победить. Между тем многолетние неудачи рабочего движения подрывали социальную базу традиционной профсоюзной и политической верхушки, создавая потребность в появлении новых лидеров. Препятствием для этого была лишь деморализация рабочих. Опыт показывал, что сделать все равно ничего нельзя, любая борьба заканчивается унизительным поражением. Однако достаточно было нескольких побед, чтобы массовое сознание начало меняться. Во Франции таким переломным моментом стала забастовка общественных служащих в декабре 1995 года. В Италии таким же потрясением оказалась всеобщая забастовка против правительства Сильвио Берлускони весной 2002 года. Именно тогда Фаусто Бертинотти заявил, что «одиночество рабочего» подошло к концу. В России, где рабочие испытывали унижение и депрессию на протяжении 90-х годов, первым симптомом перемен стала «рельсовая война» летом 1998 года, когда шахтеры неожиданно обнаружили, что задолженность по заработной плате вполне можно получить, если перекрыть движение транспорта.