Итак, рабочая революция остается реальной возможностью. Если не в странах «центра», то по крайней мере на «периферии». И в этом смысле русский опыт 1917 года по-прежнему сохраняет свое значение. В конце концов большевистская революция тоже произошла не в Англии или Германии, как ожидали основоположники марксизма, а на «периферии» системы. Но это не помешало ей потрясти мир.
И, наконец, серьезная угроза возникла там, где меньше всего ждали. На политическом горизонте замаячило глобальное восстание среднего класса.
Многолетние усилия элит по созданию нового среднего класса принесли свои плоды. Даже в самых отсталых странах эта категория людей стала массовой. Но чем больше становится средний класс, тем труднее его удовлетворить. Тем больше ресурсов уходит на поддержание его образа жизни.
Идеологическая и социальная инерция системы такова, что численность среднего класса всюду давно превзошла экономические потребности и возможности капиталистического общества. С другой стороны, обещания неолиберализма оказались невыполненными. Ведь новому среднему классу обещали не просто потребление, как его предшественникам в 1960-е годы, а более полную, интересную жизнь и безграничные возможности роста. Между тем на горизонте совершенно иная перспектива – неизбежная стагнация системы, дополненная исчерпанием возможностей нынешнего витка технологической революции.
Во многом ситуация нового среднего класса начала XXI века повторяет то, что произошло с интеллектуалами в 1960-е годы. После Второй мировой войны фордистское производство и потребительское общество создали условия для превращения интеллектуалов в массовый слой. Миллионы людей стали получать высшее образование. На фоне всеобщей грамотности и бурно растущей университетской системы массовой оказалась даже потребность в специалистах по древнеримской истории или немецкой классической философии, не говоря уже о более приближенных к жизни специальностях.
Но к 60-м годам выяснилось, что как бы ни росла система образования, у этого роста есть объективные границы. Вместе с прекращением роста обнаружилось, что шансы личного успеха для образованных молодых людей тоже сокращаются. Лучшие места уже заняты, а новые не создаются. Между тем система оказалась невероятно инерционной, продолжая готовить все новые кадры со все менее радостными жизненными перспективами.
На самом деле невозможность успешной карьеры сама по себе вовсе не является жизненной трагедией: человек может найти смысл жизни в совершенно иных ценностях (которые, кстати, и были тут же провозглашены движением «хиппи» и другими субкультурами 60-х). Проблема, однако, в том, что система требовала от людей именно ориентации на карьеру и личный успех, одновременно закрывая или осложняя дорогу к ним. Именно из этого противоречия рождается протест.
Итогом был великий студенческий бунт 1968 года, восстание интеллектуалов, баррикады на улицах Парижа и появление целого поколения молодых людей, для которых леворадикальные идеи стали естественной ответной реакцией на самоочевидную несправедливость мира.
Вспомним шестидесятые?
Начало XXI века порой кажется чем-то вроде «второго издания» 60-х годов. И теперь, и тогда на политическую сцену вышло массовое движение протеста, опирающееся на молодежь. Антикапиталистические лозунги дополнились антивоенными (в 60-е годы – война во Вьетнаме, в начале XXI – агрессия против Афганистана и Ирака). Даже образы Че Гевары на майках, даже слова, скандируемые на митингах, возвращают нас к «революции 1968 года».
60-е годы – культовое десятилетие. Об этом времени положено говорить с завистью и ностальгией. Еще не закончившись, эта эпоха стала обрастать легендами.
Мир, наконец, преодолел кошмар войны. До того несколько десятилетий подряд люди готовились к войне, воевали, восстанавливали разрушенное, пугали друг друга новой войной. Сидели в концлагерях, сажали врагов народа, боролись с фашизмом, разоблачали «культ личности». И вдруг обнаружилось, что все это – в прошлом. Возникает какой-то другой мир, где можно просто наслаждаться жизнью, любить друг друга, слушать музыку, смотреть вокруг без чувства тревоги. По всем признакам должна была наступить эра обывательского благополучия. Но получилось иначе. Увидев открывшиеся возможности новой, счастливой жизни миллионы людей тут же обнаружили, насколько эти возможности остаются неполными, а счастье эфемерным. И восстали против того, что стоит на пути к счастью.