Обе идеологии построены на расовой ненависти, обе отрицают классовую солидарность. И главное, в обоих случаях понимание реальных общественных противоречий заменяется ложной проблемой. Эту ложную проблему решить невозможно. Европа не может избавиться от иммигрантов. Призывы «приучить этих варваров к нашему образу жизни» повисают в воздухе: иммигранты и рады были бы жить как все, но для этого им надо занять такое же положение в обществе, как и представителям благополучного «белого» среднего класса. Ас другой стороны, никто не сможет (да и не собирается всерьез) превратить Западную Европу в новый халифат.
Неолиберализм наступал, обещая разнообразие и богатство жизненных возможностей для тех, кто готов играть по правилам рынка. Увы, главное правило рынка в том, что большинство игроков проигрывает. В этом сущность «игры». Имущественное неравенство обостряется, а вместе с ним уходит в прошлое и равенство возможностей.
Кризис неолиберальной модели обострился к началу 2000-х годов, когда были исчерпаны возможности роста, связанные с новыми технологиями. Информационная революция уже в прошлом, а будни «информационного общества» оказываются столь же суровыми, как и будни индустриального капитализма.
Социальный и экономический кризис отражается на политике. Великая депрессия породила фашизм. В новый век мы входим с новым вариантом крайне правой идеологии. И отождествлять ее с фашизмом можно только в одном: ненависть к «чужому» по-прежнему остается объединяющим началом. Если для нацизма XX века таким «чужим» был еврей (единственный «чужой», массово представленный в тогдашнем европейском обществе), то теперь ту же роль играет мусульманин.
Бегство от свободы
Растерянность и страх, охватывающие часть общества в условиях рыночного кризиса, оказываются питательной средой для правого радикализма. Эрих Фромм в классической книге «Бегство от свободы» описал психологическое состояние мелкой буржуазии 1930-х годов, не способной совладать со стихийными рыночными силами, потерявшей контроль над своей жизнью и смертельно боящейся будущего. Растерявшийся и озлобленный мелкий буржуа ищет спасения в «сильном государстве», которое должно «навести порядок» и обеспечить ему «защиту». Он не способен понять действительные причины кризиса, но требует простых и быстрых решений. Он не доволен тем, как работает капитализм, но не может вообразить, что может существовать общество, организованное по иным правилам. А потому он возлагает надежды не на реформы и социальные преобразования, а на сильного лидера и ищет конкретных «виновников», которых можно наказать. Короче, такой человек вполне созрел для того, чтобы пополнить ряды фашистской организации.
Национальный Фронт Ле Пена во Франции и Список Пима Фортейна смогли добиться успеха на волне страха. Не только страха перед преступностью, якобы имеющей «этнические» корни, но и элементарного страха перед будущим в условиях неопределенной рыночной конъюнктуры. Показательно, что в каждой стране и в каждой партии есть свои особенности. Убийство Фортейна превратило его в политического святого европейской крайне правой. Но этот святой, в отличие от громилы Хорста Весселя, погибшего в борьбе за идеалы гитлеровского нацизма, был еще и интеллектуалом. В толерантной Голландии Пим Фортейн подчеркивал, что его организация не является крайне правой, что ее нельзя отождествлять с движением Ле Пена.
Стразу после гибели Пима Фортейна голландская журналистка Имоген Вермюелен вынуждена была объяснять причины популярности убитого. Он был не похож на большинство политиков, выступающих с трибуны голландского парламента в Гааге. До того как стать борцом против мусульманской иммиграции, он безуспешно пытался сделать карьеру, читая лекции по марксистской социологии. «Откуда произошла его популярность? Фортейн говорил то, что многие люди думали, но не решались сказать. Он был настоящим популистом. Он отказался от привычной «гаагской» культуры: открыто признавался в гомосексуализме, не скрывал своих амбиций относительно поста премьер-министра, не изображал скромности. «Я хочу убрать грязь», – говорил он. И люди, уставшие от лицемерных политиков, рады были это слышать. Звезда Фортейна взошла не потому, что люди верили ему, а потому, что они совершенно не доверяли всем остальным политикам».