Брюзжание жены раздражало Тайтса. Варвара Степановна с каждым днем расходилась все больше. Она не могла не видеть, что у мужа стали сильнее дрожать руки, что он не выпускает изо рта папиросы, часами ходит по комнате, все думает и думает о чем-то.
Действительно, листовка, принесенная Хачатурянцем, но давала Тайтсу покоя. На другой день после его выхода из больницы Хачатурянц опять пришел к нему и рассказал о своей ошибке. Он долго извинялся, объясняя, как все произошло.
В тот же вечер Тайтс вызвал к себе хозяина лавки, торгующего письменными принадлежностями, и долго допрашивал. Лавочник клялся, уверяя, что не совершил ничего предосудительного. В сумерках Тайтс вместе с лавочником отправился в его лавку.
Здесь царила кромешная тьма. Тайтс велел хозяину запереть дверь на ключ и зажег свечу. Неяркий свет озарил полки, заваленные стопками тетрадей, рулонами бумаги и всяческими коробками.
Тайтс взял в руки пачку тетрадей, перелистал их, отбросил в сторону, затем положил на прилавок стопку писчей бумаги, осмотрел ее. После этого начал выстукивать стены, заглянул под подоконник, осмотрел доски пола.
Владелец лавки стоял у дверей, недоумевающе наблюдая за действиями Тайтса.
— Что вы ищете, господин Тайтс? — спросил он.
Тайтс не ответил, продолжая заниматься осмотром лавки. Если бы была возможность, он перелистал бы каждую тетрадку, заглянул бы в каждую коробку, словом, искал бы и искал. Однако свеча давала слишком слабый свет, а зрение у Тайтса было не очень хорошее.
Он ткнул тростью в керосиновую лампу, подвешенную к потолку.
— По вечерам тоже торгуете? — спросил он.
Хозяин сделал удивленное лицо, не понимая, с какой целью задан этот вопрос.
Сыщик, истолковав молчание хозяина по-своему, повысил голос.
— Почему не отвечаете?
— Я думаю о том, что именно господин имел в виду, задавая этот вопрос. Ведь тетради и бумага — не хлеб, который может понадобиться и вечером, если в дом нагрянут гости. Обычно в семь часов вечера я закрываю лавку и иду домой.
— А для чего тогда здесь висит эта лампа? Кажется, это двадцатипятилинейная лампа?
— Клянусь аллахом, господин Тайтс, вы спрашиваете о странных вещах. Разве лампа нужна только для того, чтобы торговать по вечерам? Мало ли что может случиться. Например, я могу забыть что-нибудь в лавке. А на дворе ночь. Приду — здесь темно, без лампы нельзя. Потрудитесь, пожалуйста, заглянуть в другие лавки, — вы увидите: в каждой имеется лампа, так, на всякий случай.
— Кто посещает вашу лавку?
Вопрос показался хозяину настолько нелепым, что он едва не рассмеялся.
"Странный человек, — подумал он. — Говорят, он недавно вышел из больницы. Может, недолечили?"
— Господин Тайтс, я не понял вашего вопроса. Вы спрашиваете, кто посещает мою лавку? Как это — кто? Тот, кому нужны бумаги, карандаши, перья. Не знаю, как вам ответить. Приходят и взрослые и дети, и женщины и мужчины.
— Солдаты заходят?
— Часто.
— Зачем?
— Как — зачем? Купить бумагу, карандаш. Солдат так устроен, что если раз в неделю не напишет домой, то умрет от тоски.
— Когда в последний раз кто-нибудь из солдат заходил сюда?
Лавочник задумался. Он вспомнил светловолосого солдата, который около недели назад заглядывал в его лавку, полистал тетрадь, будто прицениваясь, но ничего не купил и ушел.
— Примерно неделю назад.
Тайтс пристально посмотрел на лавочника поверх очков.
— Вы не ошибаетесь? Действительно, неделю назад?
— Ошибки быть не может.
— Кто это был?
— Какой-то молодой солдатик.
— Что он купил у вас?
— Конверт.
— Из-за конверта приходил?
— Сам не знаю. Полистал тетрадки, наверное, не понравились ему, вот он и не взял их.
— Долго он был здесь?
— Не очень.
Тайтс подкрутил пальцами усы, прищурился, размышляя о чем-то, затем опять повернулся к лавочнику и, хмурясь, спросил:
— Был кто-нибудь в этот момент в лавке, кроме него?
— Конечно.
— Не показались ли вам странными действия солдата? Не мог ли он сунуть что-либо в кипу тетрадей, когда осматривал их?
Лавочник удивленно пожал плечами.
— А что он мог сунуть туда? Не понимаю. Прошу вас, растолкуйте мне, что вы имеете в виду.