— Что это? — спрашивает Джозеф. Он слышит панику в собственном голосе.
Железный легион удерживает взгляд Джозефа собственным ясным взглядом. И затем его рука начинает светиться: сначала мягкий белый свет, который сменяется ослепительным сиянием. Шен оседает, его ноги подкашиваются, и дрожь прекращается. Только железная хватка Лорана Оррана удерживает мужчину в вертикальном положении, когда с его перепачканного грязью лица сходят последние краски. Когда сияние спадает, Железный легион отпускает его. Иссохший труп Шена падает на пол. В этом теле не осталось жизни, даже проблеска. Даже призрака.
Лоран Орран вытирает руку о халат, отчего серый цвет становится немного темнее, затем возвращается к своему столу и продолжает растирать ингредиенты в ступке.
— Вы знаете, что я сделал, Йенхельм?
— Это была биомантия, — говорит Джозеф. Он знает, что это правда. Каким-то образом он это знает. Но это не похоже ни на что, что он когда-либо видел раньше. Это извращение, ужасное искажение силы, которая предназначена для исцеления, а не для причинения вреда. — Вы использовали ее, чтобы брать, а не отдавать. Как?
Железный легион кивает, улыбка растягивает его морщинистые щеки.
— У меня сотни заключенных, таких же, как Шен. Вы видели только малую часть моей лаборатории. Внизу у меня есть подземелья, которые полны. Они невиновны. Это не преступники. Никто из них не заслуживает смерти. Но они умрут. Каждый раз, когда вы не будете меня слушаться, я буду убивать одного из них. Если вы снова попытаетесь меня убить, я убью десятерых. Их жизни ничего не значат в моем грандиозном замысле. Мир разрушен, Йенхельм, и, если мне придется убить половину людей, чтобы все исправить, пусть будет так.
— Ты гребаный монстр! — шепчет Джозеф. Он не может произнести это громче, слова с трудом вырываются из-за охватившего его ужаса. Он не может отвести глаз от скрюченного тела Шена. Его семья больше никогда его не увидит, они даже не узнают, жив ли он или мертв.
— Никчемное прозвище. Я тот, кто нужен миру. — Лоран протягивает ему ступку. — Выпейте это.
— Что это? — спрашивает Джозеф тихим голосом. В углублении миски остается густая серая паста, которая пахнет болотной водой.
— А это имеет значение? Вы выпьете это, хотите вы того или нет.
Джозеф хватает ступку и подносит ее к губам. Он не хочет пить. Он уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет, но он не может нести ответственность за еще одну невинную смерть. Он не позволит Железному легиону убить кого-либо еще, чтобы принудить его. От запаха его тошнит, а вкус отвратительный, но он проглатывает содержимое ступки. Дискомфорт стоит жизни, которую он спасает, подчинившись. Когда он заканчивает, на него накатывает волна головокружения и что-то отнимает. Он не совсем уверен, что именно у него отняли, но тело у его ног, кажется, больше не имеет значения. Он даже не может вспомнить, почему его это когда-то волновало.
— Вот так. — Железный легион улыбается своей отеческой улыбкой. — Это сделает вас более податливым. Сладкую тишину не очень-то просто сделать и ингредиенты достаточно дороги, но оно того стоит. Моя угроза применения насилия к другим может удержать вас от попыток сбежать или причинить мне еще больший вред, но я чувствую, что вы будете противиться тому, чему я хочу вас научить.
Джозеф чувствует, как его качает, как мир мягко покачивается. «Ч-ч-ч-т-о?» Слова выходят медленными, тягучими. Он с трудом выговаривает их, пытаясь вспомнить, как говорить. Это не имеет значения. Почему это вообще имело значение? Гораздо проще просто расслабиться в тумане.
Железный легион снова улыбается.
— Мне нужно, чтобы вы научились это делать. — Он указывает на тело. Когда-то у трупа было имя. Какое? Это не имеет значения. Это никогда не имело значения. — Мне нужно, чтобы вы точно поняли, сколько стоит жизнь.
Испытания Джозефа были далеки от завершения. Пока я пыталась превратить себя в монстра, он стал им против своей воли.
Глава 11
Спустя недели после освобождения До'шана, город стал едва узнаваемым. Больше не было разрушенной крепости, с которой мы познакомились в первый раз. У Аэролиса хватало материалов, чтобы вновь увидеть свой город великолепным. Свобода — или, по крайней мере, ее видимость — чудесным образом улучшила его поведение. Полуразрушенные дома вставали, приводя себя в порядок. Те здания, которые уже невозможно было спасти, были снесены, а камень использован для возведения новых. По краям города, всего в нескольких минутах ходьбы от края горы, стали возвышаться величественные стены, и уцелевшее военное оружие перенесли на них.