Кесси катит пикап по едва заметной тропе: следы шин в пересохших лужах, сломанные ветки, примятая трава. Марина чувствует каждый камень и колею. Кесси паркует пикап на почтительном расстоянии от дерева с гнездом. Гнездо огромное, словно вторая крона умирающей сосны. Некоторые из действительно старых гнезд весят до тонны. Высохшая трава внизу в пятнах помета. Река прибавляет новые слова к голосам камней и гравия.
– В самом деле, чего ты хочешь? – спрашивает Марина.
– Ты собираешься вернуться? И не отрицай: мама мне все рассказала.
Марина ерзает на потертом сиденье. Она теперь нигде не чувствует себя комфортно. Нигде в целом мире. Журчание воды, оседающая дорожная пыль, высокое чистое небо и орел, выписывающий круги где-то над ними, – все кажется тонким и прозрачным. Цвета слишком яркие, и со светом перебор. Вокруг сплошная ложь. Дерево плоское, нематериальное, нарисованное на пленке. Стоит протянуть руку к той горе – и пальцы пройдут сквозь нее. Луна уродлива и жестока, ничего не прощает, но Марина только там почувствовала себя живой.
– Это изменило меня, Кесс. Не только физически. Луна знает тысячу способов убить тебя. Я видела жуткие вещи. Как умирают люди – ужасно, глупо и бессмысленно. Луна ничего не прощает, но, Кесс, – там жизнь бьет ключом, и только там она драгоценна. Они знают, как надо жить. Здешние дети, когда им исполняется семнадцать-восемнадцать, получают права, напиваются и устраивают вечеринку. А там – пробегают с голым задом десять метров в полном вакууме. И каждую секунду этой пробежки проживают по-настоящему.
– Если ты вернешься…
– Я никогда не смогу оттуда уйти.
Бормочет река, пощелкивают и поскрипывают на ветру веточки в ткани орлиного гнезда.
– Ты сможешь вернуться? – Кесси на нее не смотрит. Две женщины сидят на соседних креслах в кабине пикапа, но разделяют их вселенные. – Ты говорила, во время взлета в шаттле казалось, будто превращаешься в свинец и вот-вот умрешь. Повторить такое…
– Не знаю, – говорит Марина. – Если Лукас Корта сумел… – От внезапного воспоминания перехватывает дух, словно кость застряла в горле: Лукас Корта, подтянутый, щеголеватый, с аккуратной бородкой, набриолиненными волосами, отполированными ногтями и в костюме, элегантном, как боевой клинок. Лукас, каким она увидела его впервые в Боа-Виста, на вечеринке в честь Лунной гонки, где получила работу официантки, спасшую ее от медленной смерти от асфиксии, – ведь она уже не могла платить за Четыре Базиса. Удушение в стиле позднего капитализма. Вернуться к этому, не зная, кто будет платить за твой следующий вдох? О да, и поскорее. Темное пятнышко летает в небесах кругами – орел или сгусток мертвых клеток в жидкости ее глазного яблока?
– Ты мне говорила, что Лукаса Корту это едва не убило, – упрекает Кесси.
– Убило, – говорит Марина. – Но он вернулся. Лукас Корта – неубиваемый.
– Ты не такая.
– Нет, но я родилась на Земле. У меня физиология. Я буду тренироваться.
– Ты этим занималась, когда тебя сбили с дороги в канаву? – спрашивает Кесси. – Ты за этим сегодня вышла из дома? Чтобы тренироваться?
Это птица – кружится по спирали, широко расправив перья на кончиках крыльев, прощупывает путь вниз сквозь воздух.
– В тот момент я еще не знала, как поступлю.
Орлица поворачивает к изгибу реки и планирует в долину.
– Теперь знаешь?
– Я все поняла в тот момент, когда приземлилась. Это уродливый и жестокий мир, мне все время страшно. Я жила более полной жизнью те двадцать четыре месяца, чем за все время до них. Это тени и туман, Кесс.
Орлица бесшумно подлетает, замедляется, развернув крылья, и падает на край гнезда, держа в когтистых лапах что-то чешуйчатое, разодранное.
– Смотри, – шепчет Кесси.
Над краем гнезда появляются головы, и орлица рвет рыбу на бледные кровоточащие куски, бросает их в разинутые клювы.
Палки для трекинга – более надежный и легкий инструмент, чем костыли, но Марина все равно поднимается по трапу на носовую палубу, неуклюже одолевая ступеньку за ступенькой. Кесси уже у перил. Это семейный ритуал: увидеть Спейс-Нидл первыми, едва паром обойдет Бейнбридж. На юге не бывает тепло; Марина плотнее закутывается в легкую куртку. За годы ее отсутствия безликие башни окружили достопримечательность, словно телохранители, даже распространились по бухте Эллиотт до Западного Сиэтла. Автоматизированный контейнеровоз преодолевает путь к проливу и океану за ним; плавучий утес из металла. Паром покачивается в его кильватере, а потом Кесси кричит: