Решение было принято, и Джессика не стала терять времени даром. Она написала письмо с извещением об их приезде и стала руководить сборами. Через семьдесят два часа они с мужем выехали из Лондона.
Весь груз ответственности неожиданно лег на плечи Чарльза и Руфи. Чарльз обнаружил, что теперь, когда к его обязанностям прибавились дела, которые вел отец, он стал загружен выше всякой меры. Он уходил из дому на полтора часа раньше, чем у него было заведено прежде, и не отправлялся на ленч в один из клубов Уэст-Энда, членом которых он состоял, а довольствовался легкой закуской за рабочим столом. Каждый вечер он предполагал прийти домой пораньше, и всякий раз неотложные дела и бесчисленные проблемы оставляли его в офисе. Дома он появлялся только поздно вечером, а то и ночью.
— Я понимаю, Руфь, что и вы, и слуги окажетесь в очень сложном положении, если будете вынуждены приспосабливаться к моему расписанию. Поэтому я предлагаю вам с Дэвидом и Элизабет обедать как обычно. А если я буду опаздывать — похоже, что так оно и будет, — то я просто попрошу тебя оставлять мне что-нибудь горячее.
Предложение было, разумеется, в высшей степени неудовлетворительным, но как поступить иначе, Руфь не знала и последовала ему. Они с Элизабет обедали в обычные часы, и Руфь всякий раз дожидалась мужа и оставалась с ним, пока он ел. Иногда он являлся домой за полночь и бывал настолько измучен, что в полном молчании поглощал пищу. Перемены все больше и больше начинали тревожить Руфь, и однажды воскресным утром, когда он поспешно уминал завтрак, она не выдержала:
— Ведь ты не собираешься сегодня идти на верфь? Ты помнишь, что сегодня воскресенье?
Чарльз устало пожал плечами.
— День недели не имеет теперь значения. Работа накапливается, и я не имею возможности ее откладывать.
— Неужели ты не можешь найти себе помощника?
Он покачал головой:
— Было бы прекрасно иметь такого помощника, как Хомер Эллисон, но по эту сторону Атлантики таких людей нет. Папа долгое время вообще справлялся со всем один. Потом, когда я стал работать с ним вместе, я постепенно взял на себя половину его дел. Но мне не хватило прозорливости, чтобы подготовить себе еще тогда компетентных помощников, и теперь, боюсь, мне приходится платить за собственную беспечность.
— И долго тебе предстоит работать в этом безумном ритме?
Чарльз болезненно улыбнулся и пожал плечами.
— Мне остается лишь от всего сердца надеяться, что этот ритм не замедлится. Если сейчас начнется спад в бизнесе, «Рейкхелл и Бойнтон» окажется в еще более затруднительном положении, которое может оказаться безвыходным. — Он протянул руку и погладил жену по ладони. — Прости меня, Руфь. Я знаю, что тебе трудно, но я почти ничего не могу изменить.
Сказав это, он, словно бы устыдившись своего эмоционального всплеска, сосредоточился на копченой селедке и вареных яйцах.
— Тебе приходится гораздо труднее, чем мне, Чарльз, — ответила она. — И я боюсь, как бы ты не последовал примеру отца и не заболел.
— У меня нет выхода, — твердо ответил он. — Я должен присутствовать на верфи и намерен выполнять свой долг.
— Я знаю, что это так, — сказала она.
Поколебавшись мгновение, он продолжал:
— Мы с тобой наконец-то сумели выбраться из долгой череды недоразумений. Я надеюсь, что эта сумасшедшая жизнь не приведет к новым обидам.
— Я уверена в этом, — ответила она.
Он хотел было объяснить, что они опять не вместе лишь потому, что он измотан, а вовсе не из-за недостатка любви к ней. Но ему плохо давалось обсуждение щекотливых вопросов. Оставалось надеяться, что жена сумела понять его.
— Мы с Дэвидом продержимся, — сказала она, — мы всегда будем здесь, когда бы мы тебе ни потребовались.
— Большего мне и не надо. Да, кстати, сегодня наше торговое судно отплывает в Сент-Хелиер на Джерси, так что ты, быть может, захочешь переслать письмо моей матери.
— Прекрасная мысль! Когда же корабль будет на верфи?
— Пожалуй, не позже полудня. Я прослежу, чтобы оно попало прямо в служебную сумку к капитану.
Она кивнула, и оба встали из-за стола.
— Посиди, — сказал он. — Тебе ведь некуда спешить. Допей лучше кофе.
Но она не села, а порывистым движением обвила ногами его шею. Не успели они жадно прильнуть друг к другу, как в комнате прозвучало несколько похотливых замечаний. То был Дитер, попугай, подаренный Чарльзу Толстым Голландцем. Изумительной красоты птица, в чьем пестром оперении переливались голубые, фиолетовые, красные и оранжевые цвета, сидя на перекладине, нежилась в лучах яркого утреннего солнца и изрыгала поистине площадную брань. Помимо воли Руфь хихикнула, и Чарльз, в свою очередь, вскоре начал неудержимо хохотать.