— Но разве ты не считаешь, что у него есть право…
— Нет, не считаю! — воскликнула Элизабет. — Я совершила ошибку, и этим все сказано. Замуж за него выходить я не собираюсь. Если же до него дойдут слухи о моем положении, он обязательно начнет говорить о женитьбе, и тогда мне будет гораздо сложнее отказать ему, чем прежде.
Все предметы в комнате внезапно закачались в глазах Руфи, и она сделала паузу, чтобы прийти в себя.
— Как ты намерена поступать?
— Точно еще не знаю, — сказала Элизабет. — Вот почему я и решила довериться тебе. Теперь, когда папа болен, будет нехорошо обрушивать на него и на маму это известие. Что касается Чарльза, то у него и других забот достаточно.
— Больше чем достаточно, — добавила Руфь.
Руфь недолго мучила себя догадками относительно личности мужчины, от которого была беременна Элизабет. Все указывало на то, что это Ронни Уэйбрайт, единственный мужчина, в обществе которого она находилась после возвращения в Лондон. Зная Ронни Уэйбрайта и его семью, она не сомневалась в том, что, узнав о создавшемся положении, этот молодой человек сделает правильный и честный выбор. Однако действовать нужно было крайне осмотрительно.
— До того как ты обесчестишь себя, вызовешь скандал и переполошишь весь лондонский Уэст-Энд, — сказала она, — у тебя есть время еще и еще раз все обдумать, и не исключено, что ты согласишься выйти замуж.
— Я на это не соглашусь, — произнесла Элизабет внятно и выразительно. — Мой роман, если его можно так назвать, был ошибкой. Больше чем когда-либо мне стало ясно, что я люблю и хочу только одного мужчину, и если мне не суждено добиться его взаимности, то я предпочту остаться одна.
— Тогда нужно решить, куда и когда ты временно уедешь из Англии, — сказала Руфь. — Сразу я не могу тебе сказать что-то определенное, мы должны подумать. Тебе ни в коем случае нельзя оставаться здесь. Папу хватит удар, если он узнает, что ты в положении, и мама тоже может не вынести этого.
— Они об этом никогда не узнают, — твердо заявила Элизабет.
Руфь хотела ответить, что такие вещи долго в секрете не продержать, особенно от членов своей семьи, но в голубых глазах девушки вдруг полыхнул огонь — и, не в силах понять почему, Руфь решила оставить свои соображения при себе.
— Насколько я понимаю, — сказала она, — у тебя есть какой-то план.
Элизабет еле заметно кивнула.
— Я не могу сказать, что я его выбрала. Однако, как писал в своей знаменитой книге пословиц шестнадцатого века Джон Хейвуд, просящему не дано выбирать. Не так ли?
Время не слишком подходило для того, чтобы похвастаться своей образованностью, и Руфь не смогла подавить в себе досаду. Она сжала губы в узенькую ниточку и молча ждала продолжения.
Элизабет собралась с духом:
— С каждым месяцем мне будет все сложнее и сложнее противостоять попыткам выдать меня замуж. Не думаю, что смогу стерпеть все это, и, разумеется, мне не улыбается перспектива переполошить так называемое лондонское общество. Я никогда не считала себя вздорной женщиной, и, конечно, вовсе не чувствую себя ею. Поэтому я не потерплю, если кто-то посмеет приклеить мне такой ярлык. Но раз я отказываюсь выйти замуж за отца ребенка, мне остается только один выход.
Руфь ждала, затаив дыхание.
— Я должна сделать аборт, — решительно заявила Элизабет.
Вся столовая завращалась перед глазами Руфи, и она непроизвольно ухватилась за край стола.
— Ты сошла с ума, — прошептала она. — Это же опасно, унизительно, отвратительно и…
— Называй это как хочешь, — сказала Элизабет, — и я соглашусь с тобой. Если бы существовал некий способ обойтись без этого, я бы за него ухватилась. Но такого способа нет. И поэтому я намерена делать аборт. Я прошу у тебя сейчас понимания и поддержки, потому что вовсе не так сильна, как иногда о себе думаю. И мне ужасно нужна чья-то помощь.
Сэр Алан потихоньку лечил слабые легкие на солнечном и теплом острове Джерси в Ла-Манше, и Руфь меньше всего хотела мешать его выздоровлению. Она согласна была и с тем, что недопустимо вводить в курс дела Джессику, ибо та все равно ничем не могла помочь, а само сообщение было бы для нее тяжелым ударом.
Но в одном Руфь была непреклонна: Чарльз, считала она, должен знать правду. Сейчас именно он был главой семьи и нес за нее полную ответственность. Элизабет сперва колебалась, но Руфь держалась твердо, и та, наконец, дала свое согласие.
Оставалось только выбрать подходящее время для разговора с Чарльзом. Последние дни он бывал настолько изнурен работой, что это было совсем непросто. В конце концов они решили дождаться воскресного утра, когда завтракали все вместе до его ухода на верфь.