Голландец покачал головой: что за идиот этот Браун! До него не дошло, что, веди он себя прилично, ему бы, как гостю, подарили одну из девушек, с которой он мог предаваться радостям жизни все то время, что находится в усадьбе. Его грубая невоздержанность, однако, круто меняла все намерения гостеприимного хозяина.
— И где сейчас ваша подруга? — небрежно спросил он.
Ему сказали, что она в ужасе и отчаянии убежала в свою комнату. Он сразу послал за ней. Лицо миловидной девушки, когда она приближалась к необъятному бамбуковому креслу, было искажено страхом. Она понимала, что нарушила одно из непреложных правил, установленных Голландцем, поддавшись на угрозы гостя, и теперь, в лучшем случае, ее ожидала суровая порка. Голландец частенько обескураживал своих подданных.
— Расскажи мне обо всем сама, — мягко попросил он.
Рассказ девушки был прост и незатейлив. Браун обратился к ней на неизвестном ей языке. Впрочем, смысл сказанного было нетрудно понять. Она стала возражать, ясно дала понять, что не собирается ложиться с ним в постель, и тогда он свалил ее на пол, вытащил пистолет, взвел на нем курок и приставил к ее виску. Она уже видела однажды в портовом салуне, за несколько дней до того как Голландец приобрел ее у предыдущих хозяев, как во время драки застрелили моряка, и ей теперь было хорошо известно, каким смертоносным огненным оружием обладают люди с Запада. И поэтому в ужасе она отдалась этому человеку.
Голландец протянул руку и погладил ей волосы, а потом легонько провел рукой по ее обнаженной груди. То был жест утешения, и он произвел именно то действие, на которое был рассчитан. Прикосновение рук этого человека, несмотря на их размеры, могло быть чарующе нежным. На мгновение он задумался, а потом расплылся в улыбке. Те девушки, которые успели заметить, что в лице хозяина в этот момент не было ни кровинки, а взгляд вдруг остекленел, — затрепетали от ужаса.
— Будь так добра, — обратился он к одной из них, — приведи сюда иностранного господина. И я хочу, чтобы вы пошли вдвоем, потому что, если я пошлю тебя одну, он может начать угрожать и тебе.
Девушки, которым он поручил выполнение этого задания, повиновались с видимой неохотой. Вскоре они возвратились в общество своих подружек, сидевших на газоне в расслабленных позах и лакомившихся фруктами. И та и другая были явно довольны, что им без особых усилий удалось справиться со своей миссией. Девушка, с которой Браун имел близость, по просьбе Голландца стояла рядом с его креслом.
Вскоре появился и Райнхардт Браун. Глаза его были немного опухшими после крепкого сна. Он совершенно не понимал, зачем его хозяину понадобилось срочно его видеть, но настроение у него было вполне бодрое, кормили здесь отменно, и нигде прежде не видел он такого множества прекрасных полуобнаженных женщин, причем по его требованию любая из них могла дать ему насладиться своими прелестями.
Браун вразвалочку подошел к Голландцу и бесцеремонно уселся на стул прямо напротив огромного бамбукового кресла.
Голландец невесело хихикнул и дважды щелкнул пальцами. Откуда ни возьмись появились двое хрупких на вид туземцев в набедренных повязках, обвязанных вокруг талий ремнями с метательными ножами, резко подхватили Брауна и поставили его на ноги.
— Мне казалось, я не предлагал вам садиться, хе-хе, — спокойно произнес Голландец.
Не привыкший к такому возмутительному обращению, Браун попробовал было что-то зашипеть в ответ, но Голландец властным жестом приказал ему умолкнуть.
При иных обстоятельствах Райнхардт Браун запросто пренебрег бы таким предостережением, но сейчас ему пришло в голову, что в его положении свою удаль лучше оставить при себе. Он находился в тысячах миль от родного дома, на маленьком, заселенном неведомым народом острове, о существовании которого ему ровным счетом ничего не было известно, до тех пор пока клипер Джонатана Рейкхелла не доставил его в Джакарту. Сам Голландец был, конечно, горой мяса, которую ничего не стоит повалить на землю, но двое его охранников, готовых в любую минуту заломить немцу руки, были примером совсем другого рода. Он чувствовал захват ловких и цепких рук, а огонек в их глазах лучше всяких слов свидетельствовал, что они только ждут предлога, чтобы превратить Брауна в мишень для своих метательных ножей.