У Линь не скрывала своего удовлетворения результатами этой беседы, однако едва она подошла к Мэтью, лицо ее опять приняло печальное выражение. Они двинулись дальше и наконец пришли во внутренний дворик, где их ожидало несколько лошадей с желто-оранжевой попоной. К ним тут же присоединился небольшой отряд молодых офицеров в форме императорского гвардейского полка. Затем, без дальнейших проволочек, все тронулись в путь и постепенно перешли с шага на легкий галоп.
— И куда мы едем? — поинтересовался Мэтью.
У Линь, очевидно, не расслышала его вопроса. Так или иначе, она не ответила.
Они проскакали через открытые ворота, которые вели из Запретного города в Имперский, а затем выехали и из него. Теперь они продвигались по одному из тех кварталов, где жили и трудились простые люди. Сколько мог различить глаз, в стороны разбегались бесконечные ряды убогих хижинок: некоторые из них были сооружены из камня, другие — сложены из дерева, третьи и вовсе из выброшенных за ненадобностью обломков досок, камней и разного тряпья.
Невероятная скученность — вот что поражало сильнее всего. Повсюду кишмя кишел народ: женщины варили что-то в открытых котлах около своих лачуг, мужчины сновали туда-сюда, стараясь промыслить какую-нибудь дощечку и бревнышко для растопки. Тут же играли и дрались голые дети, и Мэтью заметил, что животы многих раздулись от недоедания.
У Линь, по всей видимости, руководила этой диковинной экспедицией. Она что-то шепнула одному из офицеров — и всадники, построившись клином, стали углубляться в лабиринт улиц. Облик У Линь мало вязался с этим местом — на ней были шелковый чонсам и изящные туфельки с высокими каблуками. Однако она держалась так, будто вела всю группу к себе домой. Внезапно она остановилась и знаком приказала Мэтью спешиться. Они подошли к маленькой лачужке, в которой, к удивлению Мэтью, оказалось немало людей. Свет проникал туда через маленькое открытое окошко, которое, когда холодало, можно было заткнуть полурваной тряпкой. На земляном полу сидели мужчина и женщина, прислонившись спиной к каменной стенке. Оба были седы и уже немолоды. Второй мужчина, помладше, возможно, их сын, толок зерно в примитивной деревянной ступке. Одного взгляда на его работу было достаточно, чтобы понять, что много зерна натолочь ему в этот день не удастся. Снаружи, около кипящего котла с рисом, у огня, разведенного в ямке, хлопотала женщина примерно тех же лет. Рядом боролись два маленьких, совершенно голых мальчика.
У Линь быстро заговорила на диалекте провинции Хэбэй; мужчина и женщина отвечали ей односложно. Она повернулась к Мэтью и заговорила с потрясшей его горячностью:
— Эти люди любезно разрешили нам осмотреть их дом. Как видите, они живут вместе со стариками-родителями и четырьмя детьми. Двое из них сейчас на работе. Одному десять, а другому двенадцать. Эти мальчики на следующий год, а может быть, и раньше, тоже отправятся на работу. Я показала вам эту семью, потому что она типична для городского населения Китая. Женщина варит рис. Если ей повезет, ее сыновья отловят крысу или мышь, и тогда к ужину сегодня будет подано мясо. В противном случае ничего, кроме риса, им сегодня есть не придется. Они ели это вчера, они будут есть это сегодня. То же самое они будут есть завтра.
— Но ведь в конце концов, — пробормотал ошеломленный доктор, — когда столько членов семьи имеют работу, они могут позволить себе…
— Они могут позволить себе только то, что появляется у них на столе, — перебила его У Линь. — Мальчики за долгие часы работы получают пригоршню медяков. Этот человек работает на стройке, и платят ему мало. — Она обратилась с вопросом к главе семейства, и он что-то пробурчал в ответ. — Он встает до рассвета и работает по двенадцать часов ежедневно, семь дней в неделю, — сказала У Линь, — а за это ему платят пять юаней.
Мэтью был потрясен.
— Пять юаней! — воскликнул он. Это же почти голодная смерть!
— Если он не будет работать за эти деньги, действительно может умереть с голода, а занять его место найдется немало желающих.
Они снова вышли на улицу и пошли вдоль хижин. Мэтью увидел, что за ними следует толпа любопытствующих, которая с каждой секундой становилась все больше.
Наконец У Линь остановилась у другой лачуги и спросила разрешения войти внутрь. Семья здесь была еще больше, причем одним из ее членов был калека, разбитый параличом, а две женщины, одна средних лет, другая помоложе, содрогались от страшного, чахоточного кашля. Тут же ползали трое детей, распухшие животики которых говорили сами за себя. У Линь не стала задавать вопросов и тронулась дальше. Теперь ему становилась понятной цель их перемещений. Всюду он видел уродливую картину нищеты и нездоровья.