— И поэтому страна так медленно развивается? Поэтому Срединное Царство так отстает от других, цивилизованных народов?
У Линь в раздумье кивнула.
— Иностранцы с трудом верят, что в этой стране когда-то изобрели порох. Именно здесь люди додумались до печатного станка, здесь появились первые книги. Сотни изобретений, которые они ставят выше прогресса. Вы никак не можете понять, что вы — бросив вызов традиции, — подвергали себя ужасному риску. Император Даогуан, едва ли не самый цивилизованный человек во всем царстве, понял это раньше других. Если бы он тогда не вмешался и не позволил вам лечить его так, как вы считали нужным, вам пришлось бы поплатиться головой за свое безрассудство.
— Это, — тоном внушения произнес Мэтью, — я понимать решительно отказываюсь. Неужели вы хотите убедить меня в том, что я мог бы потерять голову, потому что осмелился прибегнуть к своим профессиональным познаниям, обследовал пациента и собирался дать ему лекарство?!
— И это совершенно очевидно, — столь же твердо заявила У Линь. — Рядом находилась принцесса Ань Мень, которая постаралась бы прийти вам на помощь, но если бы императорские лекари разволновались по-настоящему, то удержать от расправы команду телохранителей было бы невозможно. Вам бы определенно отрубили голову. Но император — человек мудрый. Он избавил вас от боли и унижения и поддержал ваши действия. И даже если бы он не смог излечиться от своего недуга, — а сейчас, кажется, он действительно выздоравливает, — вам бы уже никто не посмел бросить упрека.
— Но как же возможно, — не унимался американец, — чтобы целый народ жил в такой отсталости? Ведь сейчас, в конце концов, 1845 год, а не средневековье.
— В Срединном Царстве никто не имеет понятия о том, что такое средневековье. Никто не видел, как выглядит западный календарь. Время чудесным образом застыло в этой стране. Здесь мужчины и женщины работают как тягло, тащат за собой плуг по полям. Жизнь стоит мало, и все заглядывали в лицо смерти.
Он вздохнул, стараясь настроиться на размышления об удивительной стране, когда послышался стук в дверь и в комнату вошла служанка с огромным свертком. Совершив катоу, она положила его к ногам Мелтона.
Уже один этот адресованный ему поклон привел Мэтью в замешательство. Но, кроме этого, он понимал, что перед ним личная прислуга императора: значение оранжево-желтых одеяний он уже осознал.
Распростершись на полу, женщина не вставала, пока У Линь не сказала ей ласковым голосом несколько слов. Тогда женщина поднялась и вышла из комнаты.
Мэтью понял, что провинился: это он должен был обратить внимание на присутствие служанки и позволить ей встать на ноги. Как многое еще ему предстоит узнать!
У Линь улыбнулась.
— Кажется, в этом свертке кое-что для вас.
Он пожал плечами и, открыв сверток, невольно ахнул. Там, уютно закутанная в хлопковый ватин, покоилась ваза тридцати шести дюймов в диаметре и около двенадцати дюймов в глубину. То было самое изящное творение рук человеческих, которое когда-либо приходилось видеть Мэтью. Ваза, по-видимому, была изготовлена из одного куска нефрита. Стенки ее были так тонки, что казались прозрачными. На внешней поверхности были стилизованные изображения различных жанровых сценок, и, мельком приглядевшись к ним, молодой американский доктор вдруг понял, что они представляли китайского лекаря, врачующего пациентов — ученого, ребенка и крестьянку. Создатель этой вазы был выдающимся художником, и подарок был поистине царским.
У Линь прочитала его мысли и мягко улыбнулась.
— Да-да. Записки с именем дарителя здесь нет, и служанка тоже не назвала имени. Это означает, что император Даогуан решил сделать вам личный дар.
Мэтью был поражен.
— Но почему?
— Потому что он приходит в себя после страшного недуга, мучившего его еще вчера. Это его способ выразить вам свою признательность.
— Я совершенно потрясен, — проговорил он. — В жизни я не видел ничего прекраснее.
Она чуть застенчиво улыбнулась.
— Кто знает, быть может, тем самым император хотел сказать вам, что мы народ с предрассудками, но отнюдь не варвары. Только наследники величайшей из цивилизаций могли создать такую изумительную вазу.
Он вдруг почувствовал, как краска заливает его лицо.
— Кажется, я начинаю понимать. И боюсь, я был не прав.
— По поводу этого подарка я бы позволила себе одно замечание. Если бы император имел намерение признать, что именно он — даритель этой вазы, он бы нашел способ сообщить об этом. Однако он этого не сделал, и потому было бы верхом неприличия дать ему понять, что личность дарителя вам известна.