Но утром Яшка лишь хмуро молчал и думал только об одном: чтобы отец побыстрее отвязался. На послеобеда была назначена встреча с Костей, и Яшка знал, что тот явится, как всегда, с бутылкой и можно будет опохмелиться. Маркел, видя полное равнодушие сына к его словам, отступился от него, и Яшка тут же ушел. Даже не сказал, куда, что больше всего обидело Маркела, который чуть не плюнул Яшке вслед. Никаких надежд исправить сына не оставалось, говори не говори, он знай свое делает; единственное, за что еще хватался Маркел, была мысль о зиме. Зимой начнется охота, и, может быть, в лесу Яшка снова станет человеком. Там некому сбивать с пути, все при деле. Это сейчас гуляй сколько хочешь, вот он и поддался своему пропойце цыгану. А не будет его, и Яшка выправится.
Маркел торопил дни и утешал себя извечным мужицким утешением: бог даст, пронесет, авось повернет в другую сторону. И точно — повернуло.
Несмотря на полную внутреннюю схожесть, Яшка и Костя в обыденной жизни были людьми абсолютно разными. Яшка был вспыльчив, хотя с первого взгляда и не казался таким, тяготел к угрюмству и необщительности. Все держал в себе, не пускаясь ни в длинные разговоры, ни в объяснения, к деревенским слухам и пересудам не прислушивался, узнавая обо всем в последнюю очередь.
Костя, наоборот, принадлежал к той породе людей, которые встревают всюду и не пропускают ни одной маломальской новости. Он-то и принес весть, сразу взбудоражившую Яшку.
Околачиваясь в один из дней около райцентровского магазина, Костя услышал разговор, заставивший его тотчас навострить уши. Незнакомый мужик рассказывал столпившимся вокруг него любопытным, что к ним на овсы повадился ходить медведь. Эва, удивил, сказали мужику слушатели. Какой же медведь откажется пососать сладкие метелки? Они сейчас в самом соку — август. Оно, конечно, ответил мужик, если б медведь был как медведь, а ежели меченый? Тут слушатели вроде как не поверили. Это как же — меченый? Чернилами, что ли, как петух? Сами вы петухи, сказал мужик, а у медведя на шее то ли ошейник, то ли еще что. Сам видел? Чего нет, того нет, сосед рассказывал. Ну, тогда ясно! Сосед у тебя — соврет, недорого возьмет. Как же это он ошейник-то разглядел? Аль за уши медведя держал? На этот вопрос мужик ответить не мог, сказал: что слышал, то и слышал, а как сосед разглядел ошейник — это вы у него спросите.
Весь разговор Костя передал в лицах, и Яшка не хотел, да рассмеялся. А сам думал: неужели тот? Выходит, жив родственничек? Чего ж тогда в гости не заглядывает, к чужим наладился? Обида, что ли, берет, что прогнали?
А Костя, выложив новость, тут же предложил:
— Надо брать, Яшк, этого меченого, пока другие не взяли.
— Другие! — передразнил Яшка. — Ты хоть узнал, откуда мужик?
— Не дурнее тебя, не бойся.
Сообщники думали одинаково. Мысль подкараулить медведя на овсах пришла в голову и Яшке, но если Костя видел во всем лишь денежную выгоду, то Яшка помимо этого переживал и еще одно чувство, которое не мог объяснить сам себе.
Давно забыв о так называемом брате, он, едва Костя обмолвился о меченом медведе, испытал мгновенное мстительное влечение к прошлому, к тому дню, когда он узнал, что у него есть какой-то брат, и к тому брезгливо-трепетному состоянию, в котором пребывал, когда думал, что этот брат — урод. С ним невидимыми, но прочными узами было связано и все остальное, что подспудно мучило и раздражало его, — и невозможность охотиться на медведей, когда только к этому тебя и тянет, и отказ Федотыча взять Яшку в помощники, и вынужденное положение играть роль послушного сына, чтобы заполучить ружье, и клятва в лесу, которую он дал так же вынужденно. За всеми этими запретами, отказами и принуждениями стояли люди, и против них Яшка был бессилен; но одновременно с ними существовал медведь — живое напоминание об этом унизительном бессилии, и, убив его, можно было хотя бы частично утолить ту мстительность, которая, вспыхнув внезапно, разгоралась и все сильнее жгла Яшку.
Итак, меченый был приговорен, и теперь надо было думать о том, как его подкараулить. Само собой — сначала сходить в деревню, возле которой пасся медведь, и все обмозговать на месте. Так и сделали, а когда обошли вокруг овсов, Яшка сказал:
— Лабаз надо строить. Вон на тех деревьях. Медведь мимо ходит, тут его и стукнем.
— С лабазом еще возиться, — возразил Костя. — Спрячемся в кустах, да и все.
— Не знаешь, дак не суйся. В кустах он тебя за версту унюхает, а на лабазе весь запах поверху пойдет.
Яшка говорил с чужих слов, но говорил правильно. Медведь и в самом деле настолько невосприимчив к верховым запахам, что, бывает, проходит прямо под лаба зом, на котором сидит охотник. В чем тут дело, точно никто не знает, но большинство сходятся на том, что медведю, мол, трудно задирать голову. Он, как и кабан, больше в землю смотрит.