Из своей каморки выскочила Василиса, уставилась испуганными глазами на мужа.
— Наш-то, наш-то! — кричал Маркел. — Ведь до чего додумался, Каин, — дедушку убил! Варнак окаянный! Дьявол! Нечистая сила принесла тебя на нашу голову! Да что же это? Мать, я тебя спрашиваю! Хоть ты скажи этому Каину, что ответит за грехи! Ох, ответит! Ведь убьют его наши, мать! Убьют!
Яшка не испугался грозного вида и криков отца, хотя и побледнел слегка, как всегда бледнел перед дракой. Сознание того, что он раскрыт, его не угнетало. Рано или поздно это должно было случиться, и он давно приготовился к такому, но его глодала бешеная мысль: откуда отец узнал обо всем? Неужели эта сука, Костя?! А кто еще? Никто больше и не знал. Ну, волчья сыть, попомнишь меня!..
А Маркел продолжал на чем свет стоит крыть Яшку, и неизвестно, сколько бы крыл еще, если б на улице не раздались голоса. Маркел подскочил к окошку и выглянул.
— Дождался, убивец!
Яшка тоже посмотрел и увидел идущую к дому толпу охотников. Он не успел ни о чем подумать, а уж Маркел заталкивал его в Василисину каморку.
— Сиди тут!
Хлопнула дверь, и отец грузно протопал по крыльцу. До этого Яшка не верил, что с ним могут расправиться, однако поведение отца, его поспешные действия показывали обратное. Но это вызвало у Яшки не страх, а злость. Ах, падлы! Еще посмотрим, кто кого!
Ударом ноги Яшка распахнул дверь каморки и метнулся было к ружью, но его на месте не оказалось.
Спрятали!
На лавке возле окна сидела Василиса.
— Ты, что ли, постаралась? — спросил Яшка, но Василиса не ответила, словно и не слышала вопроса и приговаривала что-то вполголоса. Увидев, что Яшка пошел к двери, сказала строго и печально:
— Не ходи, Яша. Отец ведь не шуткует — и вправду убить тебя могут. Пускай он сам поговорит с ними.
— Да пошли вы все! Куда ружье дела, спрашиваю?
Василиса молчала. Поняв, что от нее все равно ничего не добьешься, Яшка толкнул дверь и чуть не сшибся с отцом.
— Чего вылез? — сказал тот, отпихивая Яшку назад. — На глаза попасться хочешь?
— А что мне в каморке-то сидеть? Чай, не заарестованный, — ответил Яшка, сопротивляясь отцовскому нажиму.
— Цыть! — оборвал его Маркел. — «Не заарестованный»! Да тебя и надо упечь за твои дела! — Захлопнув дверь, Маркел тяжело опустился на лавку рядом с Василисой. Помолчав, велел:
— Собирай, мать, харчи на дорогу.
Василиса, даже не спросив, кому харчи и на какую дорогу, ушла в клеть, а Маркел, отчужденно глядя на Яшку, сказал:
— Грех нынче взял на душу, соврал. Сказал мужикам, что нету тебя дома. Кажись, поверили, а там как бог даст. А тебе надо уходить, Яков. Озлобил ты мужиков. Не тут, так в лесу подстерегут. Уходи подобру-поздорову. Адрес я тебе один дам, там примут на первое время. А здесь нельзя больше. Перевернулось мое сердце к тебе. Стемнеет — уйдешь задами…
Сумерки глядели в окно, когда Яшка собрался. Он сразу принял отцовское веление, потому что и сам не хотел больше оставаться в деревне. Сознание этого давно зрело в нем, и случившееся лишь все ускорило.
Вскинув на плечо мешок, собранный Василисой, Яшка намеренно замешкался, ожидая, что в последнюю минуту отец все-таки смягчится и отдаст ему ружье. Но Маркел, поняв, о чем он думает, сказал как о бесповоротном:
— А ружье я тебе не отдам. Опоганил ты его. Иди с богом.
Василиса сморкалась и вытирала концами платка глаза, но Яшка даже не взглянул в ее сторону. Ничего, кроме раздражения, эта женщина у него не вызывала.
В небе проглядывали звезды. Никем не провожаемый, Яшка все дальше уходил от дома. Он прожил в нем почти пятнадцать лет и в эти минуты не знал, что вновь вернется в него лишь через десять — двадцатисемилетним, познавшим самое дно жизни и сделавшим его законы своими. Исповедуя только их, он много раз нарушал другие, по которым жили миллионы людей, но — ирония судьбы — тюрьма, которая никак не должна была обойти Яшку, все же миновала его. И потому не прав был Федотыч, когда говорил Денисову, будто Яшка всю войну просидел в тюрьме. В других местах подвизался он — весьма отдаленных от войны, безопасных и вполне сытых. И в то самое время, когда Денисов ходил в атаки и лежал в госпиталях, — в это самое время Яшка воровал золото у старателей и курил опиум в тайных алданских притонах.
Путь к этому будет длинным, но Яшка уже вступил на него. И если б Федотыч случайно вышел сейчас из дома, он наверняка заметил бы Яшку, задами пробирающегося к околице.
Но Федотыч спит.
Устав от работы, спит в своей деревне и двадцатилетний Денисов, глубоко дыша здоровыми, еще не простреленными легкими и обнимая прижавшуюся к нему беременную жену, которая весной родит ему белобрысых, смешных двойняшек.