Выдра осторожно приблизилась к воде, обнюхала кромку синеватого льда, вытянула шею, весело гирркнула и… нырнула в прорубь.
Все это случилось так быстро, что я и ахнуть не успел! Прошло несколько минут, а Кирочка не появлялась.
Неужели я больше не увижу своего друга? Не мигая, до боли в глазах, я смотрел на темную гладь воды. Вдруг на поверхности появились пузырьки, похожие на булавочные головки; они забавно прыгали и лопались… А вот и моя Кирочка! В зубах ее ворочался большущий красноперый окунь!
— Кирочка! Хорошая моя! А я-то думал, что ты не вернешься, уйдешь от меня… — бормотал я, прижимая к груди Кирочку с ее добычей.
Когда я выпустил выдру из рук, она разомкнула зубы, и окунь шлепнулся на лед, а Кирочка снова нырнула.
Через несколько секунд Кирочкина мордочка вновь появилась над водой. В зубах ее на этот раз неуклюже выгибался широкий, будто лопатка, серебристый лещ.
Радуясь Кирочкиной добыче и тому, что она не убежала от меня, я поднял ее на руки и принялся плясать. И тут случилась беда: потеряв равновесие, я рухнул в темную прорубь.
Но здесь было не очень глубоко. С силой оттолкнувшись ногами от каменистого дна, я пробкой выскочил на поверхность, схватился за острый лед и выкарабкался. Я так испугался, что едва отполз от проруби, дрожа от стужи.
А Кирочка стояла передо мною на задних лапках, как птица пингвин. Она пронзительно и сердито — хоть уши затыкай! — трещала и быстро-быстро махала лапами-лопатками. Она как бы пробирала меня за то, что я зазевался и свалился в ледяную воду.
Узнав о том, что я искупался в проруби, мама даже не обрадовалась Кирочкиной добыче.
Она кричала, что я очень вредный мальчишка, и что я наверняка простудился. А потом велела бабушке напоить меня кипятком с сушеной малиной. И мне дали на ночь таблетку аспирина и уложили в кровать под тяжелый папин тулуп, крепко пахнущий овцой.
Ночью у меня здорово разболелась голова, заломило руки и ноги, бросало то в жар, то в холод — знобило.
Утром к нам пришел старый доктор с тростью и белым чемоданчиком.
— Ангина. Лежать в постели, — приказал доктор и погладил меня по голове. — Не горюй. Будешь жить сто лет.
Целую неделю провалялся я на кровати, и всю неделю Кирочка не отходила от меня ни на час. Она спала рядом, на полу. А когда я просыпался, она вставала на задние лапки у моего изголовья. На ее мордочке, как это всегда бывало, когда она волновалась, блестели капельки пота.
— Кирочка всю эту неделю ничего не ест, — печально сказала мама. — Она словно понимает, что ты болен. Вот как она к тебе привыкла, Гриша.
— Она любит меня, — поправил я маму.
— И любит, и привыкла, — сказала мама, подавая мне какой-то горький порошок.
За всю неделю Кирочка ни разу не произнесла свое «гиррк», хотя животик ее был пуст; она только недовольно трещала, лежа на коврике возле моей кровати.
Прошла зима. Лед на Обве почернел и треснул. Вот-вот развалится, и громадные, неуклюжие льдины, карабкаясь одна на другую, поплывут вниз, к морю. Кто же усидит в такие дни в душной комнате? Я уходил на берег. За мной, как всегда, ковыляла моя Кирочка. Домой мы приходили с богатой добычей.
Отец садился с газетой у окна и прежде чем читать ее, спрашивал:
— Ну-с, милые мои Гриня и Кирочка, много ли рыбки наловили? Отчитывайтесь!
А когда мама приносила с кухни миску, в которой дымилась горячая уха, и сковородку с жареными пескарями, а потом еще ноздреватый пирог из кислого теста со щукой, отец смешно вытягивал губы, причмокивал, качал головой и приговаривал:
— Ай да улов! Ай да молодцы Кирочка с Гриней!
И он доставал из чугунка кусочки вареной баранины.
— А это самой лучшей, самой знаменитой нашей рыбачке!
Кирочка, с трудом стоя на задних лапках, вежливо брала из папиной руки угощение и неторопливо съедала. А потом по-кошачьи старательно умывала лапкой мордочку.
…Весна ушла так же внезапно, как и пришла. Начались летние каникулы.
Весной произошло еще одно интересное событие: Кирочка простила Тоню, дочку лесничего.
Первое время, когда Тоня пыталась подойти к животному, чтобы приласкать его, я сердился и кричал:
— Отойди, противная девчонка! Не подлизывайся!
А Кирочка пятилась и скрывалась от девочки, сердито шипела и трещала.
Наконец мне стало жалко Тоню: ведь она еще в школу не ходит.
— Ну, ладно, ладно, помирю тебя с Кирочкой, только уговор: больше не обижать животных. Идет?
— Идет! — просияла Тоня.
Но Кирочка отворачивалась от девочки и пряталась за комод. Чтобы помирить Кирочку с девочкой, я брал зверька на руки и подносил его близко к Тоне. Но Кирочка сердито шипела и прятала свою мордочку мне под мышку.