Сейчас он стоял на пороге и, что было особенно важно для него, порог этот был непросто входом в мир избранных, а в мир выше всяких избранных. Всё эти люди, которым он завидовал, проклинал, уже сейчас казались мелочью, какими-то пискаришками в малой воде шумящего переката. Катится стремнина, несёт воду в свою бесконечность, а эти цепляются за камешки, прячутся в щелях, думают, что дан им огромный мир, а он всего лишь перекат небольшой и мелкой речки. Он же Калинин очень скоро станет рыбаком. Уже подготовил он непромокаемый костюм. Уже с удовольствием проверил он надежность высоких рыбацких сапог.
Кто они такие? Если мечутся, сгорают в иллюзии власти, в неудержимом желании денег, удовольствий. Играют в игры с собственной совестью. Молятся тому, что считают своим божественным покровительством, а на самом деле не имеют и частички понятия о том, что это, и какие силы обитают рядом, и насколько легко этим силам уничтожить любого из них. Теперь он на стороне этих сил. Совсем скоро будет он одним избранных священного престола.
Уходит период временного — конечно продлится игра, только он будет выше неё. С наслаждением можно будет смотреть на толпы идиотов, смеяться над ними, помогать им в правильном выборе, от самой мелочи, что будет, как и прежде определять их никчёмную жизнь, до самого сокровенного — личного, для каждого из них, — и всех скопом.
Калинин закурил, не доев ужин. С потаенной иронией посмотрел на свою так называемую божницу, которую он устроил у себя в квартире уже более десяти лет назад. Там была пыль и на душе, до встречи с Резниковым, была пыль — неприятная вяжущая. На божнице пыль осталась — на душе нет. Но на божнице пыль и должна быть, хоть что-то абсолютно последовательное и ненужно менять каждый раз две свечки, как делал он много лет с того момента, когда пытался вознести молитву, искренни пытался, чуть не плача. Плохо спал. Много пил спиртного, а всё из-за чего. Да ни из-за чего, из-за подонка простого обычного дерьма, который написал, куда нужно бумагу, и ему Калинину пришлось отвечать за обычный допрос с пристрастием. Не было дела этому доброхоту до соблюдения закона, и не интересен ему был пострадавший, подследственный. Того всё одно отправили в места не столь отдаленные, хотя Калинин лучше других знал о невиновности этого человека. Тому, что написал, был неприятен сам Калинин. Он боялся его, а страх приводной механизм способный на очень многое, — да и к тому же обозначалось место. Всё просто, но пережил он тогда много неприятностей, из-за другого подонка, который возомнил в себе систему кристального правосудия. Слава богу — ненадолго.
Всё же были иконы и эти две свечки. Иконы полиграфические из лавки возле храма, что находился по дороге к дому. Свечки тоже оттуда, но настоящие. Кажется, других и не бывает, что для икон, что и для отсутствия электричества.
Калинин вспомнил, как в один мартовский вечер, он зажёг их сразу пять штук. Выключили свет — это подожгло три — две и без того горели у импровизированного иконостаса. Тогда он читал молитвенник и не знал, правильно ли нашел нужную молитву. О том ли это? Но потом понял, что всё в любом случае об одном и том же. На том тогда и успокоился. Вспоминать было противно, где-то малость смешно. Посмеялся бы сейчас Резников над ним. Только что-то тогда ему помогло, и очень долго он думал, что это были его полиграфические иконы, но однажды задумался о простой вещи. Те, кто обречен сгинуть, ведь тоже молятся на что-то подобное и, по всей видимости, ходят к церковному алтарю, но им это не помогает. От чего так? Избранность или святая истина, скорее ни то, ни другое, потому что система, за системой закон, а выше закона Резников и то что, без всякого сомнения, стоит за его спиной. Оно — есть всё. Оно — государство. Оно — церковь. Оно — их каждый шаг любая их мысль…
— Глупости говоришь и всё чаще.
Резников раздавал карты. Выдыш сидел, насупившись, ему фатально не везло, а Чечек расплывшись огромной тушей в таком же крупном кресле, улыбался подобно сытому коту. Карта ему шла, деньги прибавлялись, и это как обычно радовало Чечека больше всего на свете.
— Ничего не глупость. Становление нормальных порядков дело двух-трех лет — пробубнил Выдыш, взяв в руки свою порцию стареньких потрепанных карт.