— Прекратите сочинять ерунду. Я к вам обращаюсь пока что по-хорошему.
— Очень благодарен за это — ответил Степан…
…Они проговорили ни о чём, выясняя положение и отношение ещё минут пять-семь. После этого Степана, не применяя физического воздействия, сопроводили в сарай, оборудованный под тюрьму с двумя часовыми снаружи и умывальником внутри.
В тюрьме вместе со Степаном находились всего два человека. Один офицер и один солдат.
— Пленных то немного — произнёс Степан, усевшись прямо на землю и прислонившись спиной к деревянной стене.
Доски, составляющие стену не были плотно подогнаны друг к другу, от этого сквозь щели внутрь проникало достаточное количество света, который освещал не самую веселую картину старого и затхлого сарая, на земляном полу которого была повсюду разбросана солома, а практически из каждого угла на узников внимательно смотрели большие чёрные пауки, расположившиеся по центру собственных узорных паутин.
Рядом со Степаном сидел молодой подпоручик, чуть дальше угрюмый с черной густой бородой солдат.
— Было больше. Человек с полсотни — произнёс подпоручик.
— Расстреляли уже? — безразлично спросил Степан.
— Куда там — рассмеялся подпоручик — Предложили перейти на сторону трудового народа. Вот и пошли все наши солдатики в труженики.
— Понятно, хорошо, что так — сказал Степан и в этот момент, он поймал себя на мысли, что действительно так думает.
— Вам господин прапорщик не предлагали столь деликатную деформацию — с ухмылкой спросил подпоручик.
— Пока нет — ответил Степан.
Ему сильно хотелось спать. Ещё сильнее болела голова, а в глазах частенько проскакивали неприятные блики.
— Так вы пойдете к ним, когда предложат? — не унимался подпоручик.
— Я не знаю, но точно могу сказать, только одно, что навоевался я, видимо, досыта.
— Это конечно ближе к теме, потому что нас, по всей видимости, всё же расстреляют. Даже не знаю, чего они медлят.
— А вам не страшно? — спросил Степан, чувствуя, как у него от усталости и боли слипаются глаза.
— Если честно, то очень страшно. Поэтому я и стараюсь непринужденно шутить. Вот Кондратьеву кажется, абсолютно всё равно.
Подпоручик указал рукой в сторону сидящего беззвучно солдата.
— Никому не бывает всё равно в таком деле — произнёс Степан, он хоть и слышал собственные слова, но ему казалось, что он уже спит.
— Мне не всё равно, но служить христопродавцам — никогда — лучше смерть. Ненавижу жидов, батраков и разную рвань!!! — яростно, глухо произнёс Кондратьев.
Его слова откладывались на дне сонного сознания Степана. Ещё туда попали слова подпоручика.
— Кондратьев, кажется, из праведных крестьян — мироедов.
Больше Степан ничего не слышал…
Сквозь темноту он видел свет. Свет струился сквозь щели. Свет распространяла лампа, которая горела по другую сторону стены из досок. А ещё через несколько секунд сердце Степана забилось быстрее. Дыхание мгновенно приобрело глубину, тело почувствовало жар. Сквозь щели он видел Соню, и именно у неё в руках была та самая чудесная лампа.
Через мгновение Соня пропала. Появился благообразный старичок, похожий на доброго сельского священника с крестом на груди, и безмерной глубиной в простых и ясных глазах. Степан видел буквально всё, несмотря на темноту. Помогала лампа. Помогало что-то ещё, а подпоручик спал тревожным сном, метался, кажется, с кем-то отчаянно спорил, не прерывая сна, кому-то кричал, или может быть звал на помощь. Кондратьев лишь сопел, сидя. Он даже не прилег, остался спать в том же положение.
Степан слышал шепот — слышал движение. Ничего не мог разобрать, попытался подняться на ноги, но не сумел этого сделать. Он боялся, что всё увиденное лишь сон. Он боялся этого во сне, хотел закричать, попросить, чтобы Соня не покинула его, не оставила его здесь одного.
Наступила тишина. Степан смотрела через щели, но свет от лампы пропал. Степану захотелось крикнуть во всё горло, но в этот момент прижимающего к себе отчаяния, заскрипела входная дверь в их полевую тюрьму.
Соня появилась в пространстве открытой двери. За её спиной стояла ночь. За ночью стоял старичок священник. Соня же держала в руках ту самую лампу. Свет касался её распущенных длинных волос, освещал миловидное лицо, почти священным ореолом, и Степан, поддавшись к ней навстречу, приподнялся на собственном локте. Старичок, преодолев разделяющую его и Соню ночь, подошел ближе. Явление света с девушкой его несущей — пробудило подпоручика. Очнулся мрачный Кондратьев. Его лицо вытянулось и он начал быстро и страстно креститься.