— Услышал господь праведника, услышал господь праведника.
— Бросьте Кондратьев, дайте полюбоваться неописуемой красоты зрелищем — пока застыло оно перед нами. Пропадет через секунду, как только я пойму, что это всего лишь сон перед расстрелом.
— Не сон, такое не может быть сном — прошептал Кондратьев и пополз на коленях к Соне и стоящему сейчас от неё по правую руку старичку.
— Что вы прекратите — наконец-то узники услышали голос Сони.
— Чудо — звучит в моих ушах — произнёс подпоручик, и лишь Степан молчал, пожирая глазами своё счастье.
Он видел Соню, видел незнакомого ему старичка, и безмерно добрую к нему ночь с россыпью белых далеких звезд.
Кондратьев остановился. Стал шептать молитву, касаясь бородой земли, лежавшей на ней соломы, и даже не пытался поднять голову, чтобы вместо ног Сони и старичка, увидеть ещё раз их лица.
— Пойдемте, как можно быстрее. У нас не так много времени — ласково произнесла Соня.
— За вами хоть на край света — не изменяя самому себе, сказал подпоручик.
— Ночь укроет нас — произнес старичок, а Соня, передав ему лампу, с огромной бережностью помогала подняться Степану.
У Степана прояснилось в голове, перед глазами исчезло кружение. Для этого ему хватало её присутствия. Хватало ощущения её тепла, света её глаз, которым уже не нужна была лампа.
— Я сам Соня. Я сам — произнёс Степан.
Целой группой покидали они сарай — ставший тюрьмой. Освещала им путь лампа, и никто не замечал их шествия. Уснули детским сном двое красноармейцев, что стояли на страже. Не отстали от них и другие караульные. Темнотой закрасились окошки и нигде не горело ни одного огонька, за исключением лампы, что продолжала освещать шаги перед идущими людьми. Свет начал удаляться всё дальше и дальше. Превратился в желтую точку, для того, кто молча смотрел на продвижение света вдаль, оставаясь на том же месте возле сарая, ставшего тюрьмой. Затем он пошёл вслед свету, но лишь для того, чтобы ещё какое-то время видеть его всё более уходящий огонек.
— Их же расстреляют — произнёс Степан, обратившись к Соне.
— Ты о ком? — спросил подпоручик, опережая ответ Сони.
— О тех уснувших парнях — ответил Степан.
— Действительно, одним жизнь, другим за эту жизнь придется принять смерть — серьёзно сказал подпоручик.
— Нет, они будут живы и всё будет хорошо — сквозь темноту появился голос Сони.
— Так не бывает — усомнился Степан.
— Если Степа ты вспомнил об них сейчас, когда мы отошли всего на триста метров, то обязательно будет, как я сказала.
— Не всё в силе тьмы. Не всё друзья мои, в её силе — проговорил старичок.
Степан смотрел на него и на какое-то время даже забыл про идущую рядом Соню. Ничего подобного Степан не видел в своей жизни, а если и видел где-то, то очень сильно забыл, как забываются счастливые, наивные детские сны.
Свет — искренний свет шёл не только от лампы, он стал частью лица старичка. Равномерно отмерял тот шаг за шагом. Счастье просветлением озаряло глаза. Уверенное успокоение дышало вместе с ним. Иногда он смотрел на Соню, та не замечала этого и просто шла рядом. Степан не испытывал ревности, а лишь ещё сильнее восхищался ею, а старичок увидев взгляд Степана, кивнул ему головой, одобрив восхищение. Степан ответил старичку своим кивком. Беззвучный разговор взволновал подпоручика, он тихо прошептал свой вопрос, обращенный к Степану.
— Кто она?
— Не знаю — ответил Степан.
— Домой, только домой. Детей увидеть хочу. Затем буду решать, подумаю, как быть, но сейчас домой — бубнил Кондратьев.
— У тебя будет время — услышав его, произнёс старичок.
3
В окно сильно стучали. Тяжелое нехорошее дыхание проникало сквозь стены. Степан, проснувшись, сжался в комок. По коже ползли ледяные мурашки. Шаги топтали деревянное крыльцо, от него прорезая уши, вторгаясь внутрь, шёл жуткий скрип.
— «„Они не могут войти. Почему они не могут войти?“» — судорожно старался соображать Степан.
Стук продолжился. Ветер пришедшей непогоды подхватывал его, проносил вокруг дома, затем
стук возвращался к исходному состоянию, — и что-то нечеловеческое стояло на пороге, что-то даже непохожее на Резникова, не имеющее ничего общего с дородной фигурой Выдыша. Смертью — холодной смертью, пронизывался его дом. Не мог никуда укрыться и Степан, а через минуту у него стали холодеть руки, остывать ноги.