Павел не отрывал взгляд от автомобиля Бориса, тот примостился возле авто самого Павла. Борис, облаченный в гражданскую одежду вышел первым, а когда открывшаяся дверь переднего пассажирского сидения выпустила через себя Петра Аркадьевича Столпнина, то Павел и страх, всё так же сидящий рядом с Павлом, перестали дышать, постаравшись накопить внутри, как можно больше воздуха, полагая, что он может стать последним.
— Паша, что за фокусы — громко, развязано и с чувством несомненной претензии произнёс Борис, протягивая Павлу свою крупную ладонь.
Петр Аркадьевич сделал это, куда более аристократично и сказал с улыбкой на лице.
— Нехорошо.
От этого слова страх испугавшись своего обособленного положения, мгновенно заскочил внутрь Павла, начал давить изнутри своим непомерным объёмом. Сам же Петр Аркадьевич изменился. Он вроде бы сошёл с когда-то давно просмотренной старой кинопленки, и даже одежда современного покроя, включающая в себя джинсы какую-то новомодную курточку, не могла обмануть Павла. Глаза, эти ни с чём несравнимые старомодные усы. Холенные барские руки с перстнями на пальцах, и ещё хорошо, что не просматривался Выдыш, а был полностью оживший персонаж ушедшего слишком далеко отсюда времени. Только и этот вторичный обман был бесполезен, и Павел ни за что на свете бы не поверил в столь детскую игру в перевоплощение, то, что Выдыш находится внутри исторического фигуранта, точно так же, как страх, который прячется в самом Павле, не было никаких сомнений.
— Какие еще фокусы. Отдохнуть решил немного от суеты городских дел — выдавил из себя Павел, отвечая Борису.
Петр Аркадьевич присел напротив Павла и пока беззаботно осматривал окрестности.
— Не рассказывай мне сказок. Я твой старый друг, и ты знаешь, на какой службе я состою. Меня очень беспокоит твоё душевное состояние.
— Нормально всё со мной — ответил Павел.
— «„Ты Боря значит с ними. Правильно я тогда подумал. Но, как это может быть. Неправда это, недолжно так быть“» — думали Павел и страх, на этот раз полностью найдя между собою общий язык.
— Ничего с тобой ненормально. Нормально вернуться домой к семье, а не прятаться здесь от всего мира. Я разговаривал с Оксаной. Она сама мне позвонила и она очень беспокоится. Я даже скажу больше, чем беспокоится.
— Она не могла тебе звонить. Она мне обещала — промямлил Павел.
— Павел Владимирович, зачем вы всё усложняете — произнёс Петр Аркадьевич, — и Павел, раздваиваясь между ушедшей только, что в небытие секундой и той, что пришла в этот миг ей на смену, с большим трудом различал предметы вокруг себя.
Голос Петра Аркадьевича звучал где-то очень далеко, едва различимо, походил он на глухое бормотание, которое невозможно было разобрать. Очертания Бориса, Петра Аркадьевича расплывались, поглощал их прохладный густой туман, похожий на туманы, которые бывают в первые недели осени, покрывая собою всё вокруг настолько, что не видно собственного носа.
Сколько прошло секунд, сколько раз дернулась вперед незримая стрелка…
…Павел увидел всё четко и мало, что изменилось, только заметно посерело, осунулось, впустило в себя опередивший календарь сентябрь, — и Борис переоделся в служебное облачение. Большой золотой крест накрыл половину его груди, увеличилась округлая с проседью борода. Петр Аркадьевич натянул на себя стильный черный костюм. Его волосы блестели чем-то похожим на какую-то парфюмерную смазку, а на белоснежных рукавах сорочки бросались в глаза большие золотые запонки с рубинами внутри каждой из них.
— Павел Владимирович с вами всё в порядке? — Борис взял Павла за руку.
— Да только я не понимаю, где я — признался Павел.
— Там же, где и были и ничего особенного не происходит. Мы приехали к вам по поводу бумаг. Вы обещали всё подготовить к сегодняшнему дню.
Голос Петра Аркадьевича звучал мягко. Павел поднял голову вверх и осмотрелся по сторонам. Скромная дача тёщи увеличилась в размере дважды. Изменился дизайн, пропала горочка на въезде, пропали автомобили. Вместо них стояли экипажи, коричневые лошади двигали головами.
— Какие бумаги?
— Я же говорю, что с ним что-то происходит — Борис обратился к Петру Аркадьевичу, пропустив вопрос Павла мимо ушей.
— Нужно что-то с ним делать. Нельзя оставлять человека в таком состоянии совершенно одного. Сегодня же переговорю с господином Резниковым, он найдет очень хорошего психиатра.