Их тела, казавшиеся до этого просто худыми, теперь исказились, обретая нечеловеческие формы. Они были выше, чем казалось, их пропорции были нарушены, а движения стали дергаными и рваными, как у марионеток, управляемых невидимыми нитями. Воздух вокруг них сгустился, тяжелый, насыщенный чужим запахом. Пространство за их спинами пульсировало еще сильнее, извиваясь, словно живой организм, и Артем понял, что эти существа были частью этого места, его продолжением, его порождением.
Шепот в его голове усилился, превратившись в рокочущий гул, который не был звуком, но вибрацией, проникающей до самых костей. Это был голос, древний, как само время, и холодный, как космическая пустота.
— Ты ослушался нас, Артемка, — прорычал Миша, но это был уже не детский голос, а нечто гораздо более глубокое и чуждое, что вибрировало в самой ткани реальности. Его "рот" – теперь лишь рваная щель – растянулся, обнажая бесконечную темноту.
— Мы не любим, когда наши игрушки ломаются, — прошептала Лиза, и ее многочисленные глаза уставились на него, пронзая насквозь. Её слова были как острые иголки, впивающиеся в его разум.
— Ты наш, Артем. Ты играешь с нами. Ты будешь делать то, что мы хотим, — голос Лизы стал многоголосым хором, каждый из ее многочисленных глаз, казалось, пел свою собственную, диссонирующую ноту. — Если ты не будешь послушным... — голос Миши подхватил, становясь еще глубже, — ...мы придем за твоими родителями.
Его многочисленные сегментированные конечности начали медленно двигаться, создавая мягкий скребущий звук, как будто когтистую лапу вели по сухой доске.
— Мы знаем, как сделать им больно, — продолжила Лиза, ее голос, теперь звучавший как шуршание тысяч сухих насекомых, эхом отдавался в пространстве. — Мы знаем, как сделать так, чтобы они кричали. Мы можем играть с ними гораздо дольше, чем с тобой, Артемка. Их крики будут нашими песнями.
Ужас, чистый и всепоглощающий, пронзил Артема. Он почувствовал, как его сердце сжалось, а желудок подступил к горлу. Не за себя, а за маму и папу. Он представил их беззащитные лица, их боль, и понял, что эти существа не лгут. Они не шутят. Они могли сделать это. Они сделают это.
Артем не смог сказать ни слова. Он просто кивнул, его тело дрожало от страха. Слезы текли по его щекам, но он не чувствовал их холода.
Монстры расплылись, их формы снова начали мерцать, постепенно возвращаясь к "детским" очертаниям. Лиза и Миша снова улыбались, но их улыбки теперь были лишены какого-либо подобия человечности, их глаза были все такими же глубокими и черными.
— Вот и хорошо, Артемка, — прошептал Миша, его голос снова стал "детским", но все еще с легким металлическим привкусом. — Вот и хорошо. Значит, мы будем играть еще долго-долго.
Артем с трудом выбрался из этого чудовищного пространства. Он прополз через узкий коридор, чувствуя, как его одежда цепляется за что-то влажное и липкое. Он открыл маленькую дверцу, дрожащими руками закрыл ее за собой и привалился к стене под лестницей, пытаясь отдышаться. Он был весь в пыли, грязи и липкой, неизвестной субстанции.
Его мама, наконец, нашла его.
— Артемка! Я тебя почти час ищу! Где же ты был, мой маленький проказник? — она улыбнулась, обнимая его. Но Артем не мог ответить. Его глаза были пусты, а в голове звучал не прекращающийся шепот.
С того дня Артем изменился. Он стал тихим, замкнутым. Его игры теперь были сосредоточены на маленьких, жестоких шалостях. Он разбивал любимую вазу мамы, "случайно" проливал кофе на важные папины документы, а однажды даже поджег занавеску в своей комнате, едва не устроив пожар. Каждый раз, когда он совершал что-то ужасное, его глаза были полны ужаса и отвращения к самому себе, но он не мог остановиться. Он должен был это делать.
Иногда, в ночной тишине, он слышал легкий скрип старой лестницы, а затем – едва различимый щелчок под самой нижней ступенькой. И тогда он знал. Они ждали. Они всегда ждали.
Маленькая дверца под старой лестницей теперь была не просто входом в тайный мир. Она была вратами, через которые в его жизнь, в его дом, проникал чужой, древний ужас, забирая его душу по крупицам, и превращая его самого в послушного слугу