Петр и Анна, словно обезумевшие, завернули тело Миши в единственный полушубок, что остался у них, и вышли из избы. Они не знали куда идти, да и не могли уже идти. Горе и отчаяние были тяжелее любых сугробов. Они видели лишь беспросветную мглу, слышали лишь вой ветра, но им казалось, что из каждого снежного вихря на них смотрят глаза Миши, полные немого укора. Пурге не понадобилось много времени, чтобы поглотить их. Старик Петр и Анна, прижимающая к себе окоченевшее тельце своего сына, замерзли, растворившись в бескрайних снегах, их души, казалось, слились с ледяным дыханием самой зимы.
Зима в этом году не уступала. Она стала аномально суровой, словно воплотив в себе чью-то невыразимую ярость. Снег, выпавший в ноябре, не таял и в марте. Метели не прекращались, наваливаясь одна за другой, неделями заваливая деревню. Дороги были занесены так, что Отрадное оказалось полностью отрезанным от внешнего мира. Никто не мог выбраться, и никто не мог попасть внутрь. Запасенное зерно на исходе, дрова таяли, как лед под солнцем. Впервые за многие годы в деревне ощущался настоящий голод, и вместе с ним – проснувшийся страх.
Грознов, поначалу, злорадствовал. Ну и пусть вымерзают, эти никчемные дармоеды! Ему-то что? Его амбары полны, его погреба ломятся от припасов. Он даже нанял пару подневольных мужиков, чтобы те расчищали ему двор от снега, оплачивая их труд похлебкой.
Но Зима, словно имея свой собственный разум, готовила для него личное возмездие.
Первые недели Грознов чувствовал себя прекрасно, наслаждаясь своей властью и запасами. Но потом началось странное. В его доме, самом теплом и защищенном, стало холоднее. Сначала это было едва заметно, словно легкий сквозняк, проходящий по полу. Он топил печь сильнее, подбрасывал дрова, пока не краснели кирпичи, но холод не отступал. Он словно проникал сквозь стены, сквозь пол, просачивался в каждую щель, в каждый уголок. Дым из трубы валил густой, а в доме стоял тот самый неуютный холод, от которого сводит зубы.
Затем начали мерещиться лица.
Сначала – лишь тени в вихрях снега за окном. Грознов стоял у окна, глядя, как буря кружит снежинки, и вдруг ему казалось, что из хаотичного танца возникают искаженные, замерзшие лики. Лицо старого Петра, сжатое в последней мольбе. Лицо Анны, с потухшими, полными слез глазами. И посреди них – крошечное, синюшное личико Миши, с полуоткрытым ртом, словно пытаясь что-то сказать, но не находя сил. Он моргал, тряс головой, и видения исчезали, оставляя после себя лишь ощущение липкого, леденящего ужаса.
Грознов отмахнулся. «Недосып, – бормотал он себе под нос. – Зима давит на нервы. Отвык от безделья». Он старался не смотреть в окно, но лица, казалось, возникали повсюду. В узорах инея на стеклах, в тенях, пляшущих от огня в печи, даже в складках собственного полушубка, когда он снимал его.
Запасы еды, казалось, таяли быстрее обычного. Грознов был прижимист и сам вел учет. В его кладовых, где раньше хранились мешки с зерном, соленья и вяленое мясо, теперь царила странная пустота. Он списывал это на повышенный аппетит от холода, но скоро заметил, что еда портится с неестественной скоростью. Мясо, еще вчера свежее, покрывалось плесенью. Соленья мутнели и издавали отвратительный запах. Хлеб черствел за несколько часов, превращаясь в камень. Еда гнила и исчезала, словно некая невидимая сущность питалась ею, или просто уничтожала ее, превращая в прах.
Вскоре его мужики, которым он платил похлебкой, стали отлынивать.
– Что это, Иван? – пробурчал один, осмелившись. – Холод в твоей избе такой, что и печь не справляется. А еда твоя… гнилью пахнет! Зима это, Иван. Не иначе, Зима сердится.
Грознов взревел, ударил мужика. – Вон! Пошёл вон, бездельник! Это всё ваши бабьи выдумки!
Но страх заразителен, и вскоре никто не хотел работать на Грознова. Он остался один в своем большом, неуютном доме.
Отрезанный от мира, Грознов чувствовал, как стены его дома смыкаются, как могильные плиты. Метель не прекращалась. Он пробовал расчищать дорогу сам, но едва отходил на десяток шагов от крыльца, как новый порыв ветра засыпал его с головой. Казалось, Зима не желала выпускать его.
Ветер за окном начал шептать. Сначала это был просто вой, но постепенно он складывался в слова.
– Анна… Петр… Миша…
Его имя! Имена его жертв, проносившиеся по комнатам вместе с ледяным дыханием, проникающим сквозь каждую щель, сквозь щели в душе. Эти шепоты становились все громче, все отчетливее. Иногда ему казалось, что он слышит не только имена, но и плач ребенка, и проклятия старика, и всхлипы женщины. Он закрывал уши, но шепот проникал прямо в сознание, не давая покоя.