Холод. Это был не просто физический холод. Это был холод души, проникающий в каждую кость, в каждый мускул. Он ложился спать, завернувшись в несколько тулупов, под толстыми одеялами, но просыпался дрожащим, с ледяным потом на лбу. Он не мог согреться, как бы ни топил печь. Тепло уходило, исчезало, словно его поглощала ненасытная сущность. Его тело болело, мышцы сводило судорогой, суставы скрипели от невыносимого мороза, хотя термометр в избе показывал приемлемые для жилого помещения пятнадцать градусов. Но это был его холод. Личный холод, посланный ему.
Грознов метался по дому, словно пойманный зверь. Еда исчезала, дрова заканчивались, а шепот становился невыносимым хором. Лица, теперь не просто мерещились – они были там. Они смотрели на него из темноты углов, из пламени печи, из тарелки, в которой он пытался съесть что-то. Глаза Миши, полные немого вопроса, не отпускали его ни на секунду.
Однажды ночью, когда буря за окном разразилась с новой силой, Грознов проснулся от невыносимого, пронизывающего холода. Он лежал в своей постели, одетый, укутанный, но чувствовал, как лед сковывает его легкие. Шепот ветра превратился в громогласный хохот. Лица Захаровых, гигантские и искаженные, танцевали на стенах, на потолке, приближались к нему. Миша протягивал к нему окоченевшие ручки.
Грознов попытался закричать, но изо рта вырвался лишь хриплый, замороженный стон. Страх, чистый, животный, обжег его, словно ледяное пламя. Он понял. Понял, что это не просто зима, это Зима, ставшая мстителем. Это души Петра, Анны и Миши, что слились с великой, древней силой, и теперь они пришли за ним.
Он замерз в своем собственном, теплом доме. На его лице, изуродованном предсмертной судорогой, застыло выражение чистого, невыносимого ужаса. Его глаза были широко распахнуты, словно он до последней секунды видел что-то невообразимо страшное.
Когда, спустя несколько недель, весна наконец-то осмелилась пробиться сквозь ледяные оковы, и дорога к Отрадному оказалась расчищена, в деревню пришел урядник. Соседи, беспокоясь, что Грознов не показывался, а его дом стоял неестественно тихим, попросили проверить. Дверь пришлось выламывать.
Внутри царил всепоглащающий холод. Но не он поразил вошедших.
На столе стояли остатки гнилой, заплесневевшей еды. В углу, на постели, лежал окоченевший труп Ивана Грознова. Его тело было полностью замерзшим, покрытым слоем инея, а лицо… его лицо было гримасой такого ужаса, какой не видели даже самые старые жители Отрадного. Казалось, он умер не от холода, а от невыразимого страха, увидев нечто, что превосходит человеческое понимание.
Но самым страшным было другое. На окнах его дома, изнутри, по стеклу витиеватым, морозным узором выросли изображения. И это были не просто случайные узоры. Это были отчетливые, тонкие, словно вытравленные льдом, изображения замерзших лиц – старого Петра, Анны, и, что заставило всех ахнуть, маленького Миши. Их глаза, выведенные инеем, смотрели на вошедших с тем же немым укором и глубокой скорбью.
После того случая, зима, словно выполнив свою миссию, быстро отступила. Снег стал таять с невиданной скоростью, и к маю не осталось и следа от аномальных холодов. Но жители Отрадного помнили. И каждый год, когда первые снежинки начинали падать, они с трепетом вспоминали о погибели зимней ночи, о Грознове, наказанном самой зимой за его нечеловеческую жестокость. И каждый старался быть добрее друг к другу, ибо знали - зима помнит всё. И если человек забудет о милосердии, то зима сама придет к нему, чтобы напомнить.
Хитрый гном
Лес за озером в старом парке был не просто скоплением деревьев. Он был границей. Мы, дети, знали это с тех пор, как научились ходить. Взрослые, конечно, смеялись над нашими «глупостями», но их взгляды, устремлённые в густые, подозрительно тихие сумерки между соснами, выдавали их. Они тоже что-то подозревали, просто не хотели об этом говорить.
Легенду о Хитром Гноме передавали как эстафетную палочку, каждое новое поколение дворовой детворы. История обрастала подробностями, но суть оставалась незыблемой. Там, за черной гладью озера, в самой глубине, куда не доносился даже лай собак, жил Он. Не сказочный ушастый гномик с бородой, а нечто иное. Существо, исполняющее желания. Цена визита к нему была высока.
Ритуал знали все, но обсуждали его шепотом, даже днем. В полночь нужно было прийти к озеру одному. Принести с собой свою самую ценную игрушку — не ту, что уже надоела, а ту, с которой ты ложишься спать, ту, которую прячешь от младшего брата. Эту игрушку следовало бросить в воду, в самое сердце отражения луны. И затем, пока круги по воде не разойдутся, произнести три правила. Они были священны, как заклинание: