Виктор замер. Его отточенная, звериная интуиция, которая всегда предупреждала его об опасности за секунды до ее появления, на этот раз предательски молчала. Он не чувствовал угрозы, лишь оцепенение и нарастающее, иррациональное удивление.
"Что... что вы сказали?" – его голос прозвучал хрипло и неуверенно, что было для него немыслимым. Он был всегда спокоен, уверен в себе. Сейчас же его охватил необъяснимый тремор. Ему показалось, что он ослышался, что это просто усталость, ночная игра разума. "Я... я, кажется, не расслышал."
Женщина молчала. Ее силуэт оставался неподвижным, словно вырезанным из ночной тьмы. Вуаль скрывала любые признаки выражения. Она просто сидела, излучая эту невыносимую, давящую тишину, в которой слышалось только учащенное биение сердца Виктора.
Прошла минута, показавшаяся вечностью. Виктор пытался собрать мысли в кучу. Кто это? Как она здесь оказалась? Почему она ответила на его мысль? Его аналитический ум, столь превосходно работавший в планировании убийств и заметании следов, отказывался функционировать.
Наконец, женщина снова заговорила, и ее голос вновь был подобен шороху осеннего ветра, несущего весть о неизбежном.
"Осень... Она всегда была особенным временем," – произнесла она, не меняя позы. "Время увядания, но и время глубокой, пронзительной красоты. Аня любила осень. Она видела в ней не только конец, но и предвкушение нового начала, чистоту первого снега, что скроет все уродства мира."
Виктор почувствовал, как мурашки пробежали по его спине, несмотря на то, что никакого физического прикосновения не было. Это было что-то гораздо глубже, касающееся его существа. Откуда она это знает? Он никогда не говорил об Ане никому, тем более о ее привязанности к осени.
"Вы... вы хорошо знали Аню?" – осторожно спросил Виктор, стараясь придать своему голосу обыденность, хотя внутри все сжималось от предчувствия чего-то ужасного. Он хотел рационализировать, понять, с кем он имеет дело.
Женщина медленно кивнула. Это движение было едва заметным, но оно наполнило воздух невероятным весом. "Да," – ответила она, и это одно слово прозвучало как приговор. "Я знала ее. И не только ее, Виктор. Я знала их всех."
И затем она начала перечислять.
"Света Петрова, четырнадцать лет, исчезла в июне, тело найдено в июле, на берегу реки... Вика Игнатова, шестнадцать лет, найдена в лесополосе за городом, в августе... Лена Смирнова, пятнадцать лет, пропала в сентябре, тело нашли на заброшенной стройке... Марина Козлова, семнадцать лет, октябрь, найденная в старой штольне... И, конечно, Аня Соколова, шестнадцать лет, ноябрь, тело... там, где ты ее оставил."
Каждое имя было ударом молота по его нервам. Каждое имя, каждая деталь – точные, безошибочные. Она знала всех. Всех, кого он считал своей тайной, своим личным пантеоном. Ее голос не дрогнул, не изменился, оставаясь все таким же ровным, безэмоциональным шепотом, который, тем не менее, проникал в самую глубину его души.
Паника, настоящая, первобытная паника, захлестнула Виктора. Его лицо побледнело, глаза расширились. Он не мог дышать. Единственная мысль, пульсирующая в его мозгу, была: Как? Откуда она знает? Эта женщина знала его самое сокровенное, его чудовищные секреты, которые он так тщательно оберегал.
Неожиданный прилив ярости, смешанной с животным страхом, заставил его действовать. Он протянул дрожащую руку и резко, с отчаянным усилием, сорвал вуаль с лица женщины. Он хотел увидеть, кто это. Увидеть глаза, лицо, которое могло бы объяснить все. Он хотел найти в них хоть намек на человеческое.
То, что он увидел, лишило его последних крупиц рассудка.
Под вуалью не было живого лица. Перед ним была мертвенно-бледная, иссохшая плоть, натянутая на череп, как пергамент. Кожа была сморщенной, без единой капли крови, словно пролежала в земле долгие десятилетия. Губы представляли собой тонкие, посиневшие ниточки. Но самым ужасным были глаза. Они не были закрыты. Они были широко открыты, но вместо зрачков и радужных оболочек в глазницах зияли бездонные, черные провалы, наполненные абсолютной, непроглядной тьмой. Это были глаза, которые видели все, но не отражали ничего, кроме бесконечного небытия. От них веяло не только смертью, но и чем-то древним, потусторонним, чем-то, что не должно было существовать.
Крик застрял в горле Виктора. От ужаса он потерял равновесие и рухнул с лавки на сырую землю. Едкий запах гнили ударил в нос. Его разум, столь гордый своей рациональностью, сломался. Это было невозможно. Это было не реально. Но это было здесь, прямо перед ним.