Холодный, пронизывающий ветер пронизывал городские джунгли, неся с собой запахи гниения, мокрого асфальта и чьей-то несбывшейся надежды. Для Савелия и его "команды" – Дениса, Егора, Артема и Кирилла – это был идеальный вечер для охоты. Их глаза, привыкшие к темноте подворотен и заброшенных строений, блестели азартом. Они не просто искали приключений; они искали жертв. И их жертвы были всегда одни и те же – бездомные, живущие на обочине мира, забытые всеми.
Последние несколько месяцев их развлечением стало избиение бомжей. Все началось с невинной, как им казалось, шалости – толчка, оскорбления, затем переросло в настоящую жестокость. Съемка на камеры телефонов стала неотъемлемой частью их "ритуала". Эти видео, полные криков и унижения, были их трофеями, доказательствами их превосходства, их силы над теми, кто был слабее.
Савелий, негласный лидер группы, был самым харизматичным и самым безжалостным. Его ехидная ухмылка и взгляд, полный пренебрежения, могли заставить дрожать даже более сильных соперников, чем старые, изможденные бомжи. Денис, всегда с камерой, был летописцем их преступлений, его нервный смешок всегда раздавался на фоне стонов жертв. Егор, самый крупный и физически сильный, наслаждался каждым ударом, его лицо искажалось от злобного удовольствия. Артем, обычно молчаливый и задумчивый, впадал в какое-то подобие транса во время избиений, его взгляд становился пустым. И Кирилл, самый молодой и самый нервный, компенсировал свою внутреннюю неуверенность показной жестокостью, размахивая куском арматуры с почти маниакальным блеском в глазах.
Сегодняшний вечер не отличался от десятков предыдущих. Они прочесали пару заброшенных складов, но там уже было пусто. Слава о "команде Савелия" распространилась среди бомжей быстрее, чем пожар по сухой траве. Теперь, завидев знакомые силуэты или услышав их гогот, бездомные старались исчезнуть, раствориться в тенях, словно призраки. Это только подогревало азарт подростков. Чем сложнее была охота, тем слаще была победа.
"Черт, они все попрятались," – проворчал Егор, пиная пустую консервную банку.
"Значит, надо идти туда, где они еще не догадались прятаться," – усмехнулся Савелий. Его глаза блеснули. "Я знаю одно место. Там, откуда живыми не возвращаются. Старая психушка."
Денис, несмотря на свою привычку фиксировать чужие страдания, почувствовал легкий холодок. "Психушка? Ты шутишь? Там же говорят, призраки бродят."
Савелий презрительно фыркнул. "Призраки? Ты что, мелкий? Призраки – это байки для девок. Нам нужны реальные живые мишени. А там, в такой дыре, точно кто-то затаился."
Остальные, несмотря на небольшой мандраж, согласились. Идея была безумной, но именно это и привлекало. Они шли по заросшим тропинкам, мимо старых, покосившихся деревьев, чьи ветви, казалось, тянулись к ним, словно костлявые пальцы. Заброшенная психиатрическая лечебница высилась на холме, ее силуэт вырисовывался на фоне тусклого городского зарева, словно остов древнего чудовища. Выбитые окна казались пустыми глазницами, а мрачные стены хранили в себе эхо чьих-то криков и шепот забытых страданий.
Ворота сгнившего забора со скрипом распахнулись, пропуская их в этот мир кошмаров. Воздух внутри был тяжелым, насыщенным запахом сырости, плесени и разложения. Каждый шорох, каждый скрип доски отдавался эхом в зловещей тишине. Фонарики выхватывали облезлые стены, обвалившуюся штукатурку, разбросанные предметы, напоминающие о бывших обитателях – ржавые кровати, изодранные кресла, какие-то медицинские инструменты, покрытые вековой пылью.
Они прошли по нескольким этажам, чьи коридоры тянулись бесконечными лабиринтами. Жуткие рисунки на стенах – детские каракули, переплетенные с беспорядочными, агрессивными мазками – заставляли нервно вздрагивать. Чувство, что за ними наблюдают, усиливалось с каждым шагом. Казалось, каждый угол скрывает что-то, что дышит им в затылок.
"Ну что, пусто тут," – прошептал Кирилл, его голос был напряженным.
"Не может быть," – Савелий упрямо сжал челюсти. "Такое место, и никого? Может, в подвале?"
Идея спуститься в подвал вызвала новую волну беспокойства, но никто не осмелился противоречить лидеру. В подвале, как правило, прятались самые отчаявшиеся, самые уязвимые.
Скрипучая дверь подвального помещения, на которой все еще висела табличка "МОРГ", отворилась, извергая в лицо волну ледяного, затхлого воздуха. Ступеньки вниз были скользкими и обвалившимися. Лучи фонариков прорезали густую тьму, выхватывая паутину, обрывки старой ветоши, и, наконец, в самом дальнем углу, за грудой ржавых труб, они увидели его.
Это был старик. Его одежда была лохмотьями, борода давно не знала ножниц, а глаза, в которых отразился свет фонарей, были полны ужаса. Он сжался в комок, пытаясь стать невидимым.